Мужчина среднего возраста лежал на боку. Длинная веревка опутала его пальцы, петлей захлестнула запястья, стянула вместе предплечья, привязала локти к коленям, тугой змеей оплела голени и, обмотавшись вокруг лодыжек, закончилась замысловатым узлом. Мужчина был обнажен до пояса, а снятая с него рубашка разорвана надвое. Одна половина замотала лицо человеку в багажнике, вторая комком лежала на ключице, удерживаемая при помощи все той же бельевой веревки, запутавшей шею и проскользнувшей под мышку раненому.

– Ноги ему придержи, Михаил. – Сан Саныч нагнулся, взял раненого «языка», как берут ребенка, вынимая из колыбели. – Оп па! Вот так, хорошо. Багажник захлопни, пожалуйста.

Сан Саныч понес «языка» к крыльцу. Голова раненого безвольно свисала, болталась в такт шагов, на шее вздулся гребень кадыка.

– Михаил, открой нам дверь, будь любезен. Хорошо, входим в сени... Дверь на улицу закрой, открой дверь в комнату... вот так, хорошо. Сейчас я его на стол положу...

Положив связанного на стол, Сан Саныч поманил Чумакова пальцем.

– Доктор, пока я в сени за ножом схожу, чтоб веревки разрезать, посмотри его. Что то он мне не нравится. Тяжелый, как труп.

К моменту, когда Сан Саныч вернулся из сеней, вооруженный армейским десантным ножом, доктор Чумаков поставил диагноз – пленный мертв. И никакая реанимация не поможет. «Язык» скончался минимум час тому назад.

Выслушав медицинское заключение, Сан Саныч досадливо сморщился.

– Здрасьте, приехали... От чего он умер? От огнестрельного ранения ключицы?

– Не думаю. Крови натекло мало, рана для жизни не опасна сама по себе, хотя, конечно, именно эта рана и послужила причиной смерти...

– Понятно. За что я уважаю медиков, так это за формулировочки типа твоей: «рана не опасна для жизни, но умер пациент именно от нее»...

– Я могу подробно объяснить, что имею в виду...

– Не стоит, доктор.

Сан Саныч задумчиво почесал лысый затылок. Посмотрел в потолок, перевел взгляд на труп. С минуту рассматривал мертвое тело, прикидывая что то в уме, потом вздохнул и сказал, как всегда, спокойно:

– Михаил, помоги, будь любезен, отнести труп обратно в багажник. Да прихвати лопату в сенях. Доедем до леса, предадим прах земле.

– Может, его обыскать хотя бы?

– Уже. Когда пеленал, я его обыскал. Нашел салфетку с фирменной маркировкой «Макдоналдс». На салфетке фломастером написаны цифры 3 и 28. Еще нашел телефонную карточку и сто пятьдесят рублей с мелочью. И сигареты с зажигалкой, которые тебе подарил. Даже рации, примитивного переговорного устройства, при нем не обнаружил. Остерегались ребята засорять эфир, лишь оптику и оружие взяли на дело, профессионалы... Давай, Миша, пошевеливайся. Допрос отменяется. Будем хоронить.

Похороны затянулись до утра. Уже светало, когда перепачканный землей, измотанный и голодный Чумаков разделся донага, облился колодезной водой, насухо вытерся и, свалившись поверх лоскутного одеяла, уснул.

Разбудил Мишу на этот раз чудесный аромат разваристой гречневой каши. Вообще то Чумаков терпеть не мог каши. Ни гречневой, ни манной, никакой. Обожал мясо, жареную свинину. Любил картошечку. Поджаристую, да чтоб с корочкой. И вот надо же, передряги последних суток переиначили Мишины вкусы. Питательная, быстро насыщающая, разбухшая в чугунке гречневая крупа заставляла слюнные железы работать, как у подопытной собаки Павлова. Прогоняя сон, взнуздывая организм, воскрешая к новой жизни.

Кивок накрывающему на стол Сан Санычу, трусцой на улицу, «до ветру». Курнуть натощак? А ну его на фиг! Плеснуть в глаза водичкой, и за стол. И трескать кашу за обе щеки, запивать зеленым чаем. Хорошо!

Хорошо сделалось организму. Поспал, поел. Мышцы болят, ну так это не страшно, пройдет.