– Не, – сказал Юстас. – Так мы друзья. Было, и он охотился за головами. А там женился, остепенился, подавай ему работу. Ну и стал шерифом. Хоть посчастливилось, что жена его сбежала. В общем, неплохо устроился. Да ведь привычка к легким деньгам скоро не проходит. Каракули Коротыша он хорошо знает, а заподозрит, что мы в деле, может сунуть свой нос, куда не надо.

– У меня прекрасный разборчивый почерк, – сказал Коротыш. – Предмет моей гордости, и небрежное написание я никогда бы себе не позволил. Искусству каллиграфии учил меня мой друг, Карлик Уолтер, а он был безупречно образован. Но это отдельная история, и тебе, возможно, нет дела до его образования.

Я смекнул, что он готовит ловушку и стоит только заикнуться, начнется длинный рассказ о том, как он научился красиво писать. Но я не поддался.

– Слушайте, – сказал я. – Надо доставить его к шерифу. И на этом все. Сделаем так и никак иначе.

– А если у нас другое мнение? – сказал Коротыш.

– Тогда возвращайся к своему маленькому телескопу, а ты, Юстас, иди копай могилы или откапывай обгорелые трупы и раскладывай их на пороге. Будет по-моему или не будет вовсе.

Коротыш посмотрел на Юстаса. Тот ухмыльнулся.

– А что, – сказал он. – Мне нравится смотреть, как маленький петушок подрастает.

– Так и быть, – сказал Коротыш. – Тогда поищем что-нибудь вытереть Жирдяя и оттащим его к шерифу.

С этим я отправился на конюшню и попросил ведро воды и какие-нибудь тряпки, объяснив конюху, что собрался помыться. «Забирай совсем это старое ведро вместе с тряпками», – разрешил он. И я, стараясь не попадаться никому на глаза, потащил все в хибару.

Там внутри я обнаружил, что Джимми Сью уже присоединилась к остальным. Я поставил ведро на пол, а Юстас с Коротышом спросили, не хочет ли она, как единственная женщина в компании, выполнить почетную обязанность омовения Жирдяя. В ответ она предложила им сделать друг с другом такое, о чем мне прежде не приходилось слышать, и тогда Коротыш попытался подрядить Юстаса, который также отказался. Остались мы с Коротышом.

В общем, почетная обязанность досталась мне.

Снова взяв воду и тряпки, я подошел и поставил ведро рядом со стулом Жирдяя. И уставился на него. Потом вздохнул и положил тряпки на пол. Жирдяй все еще не очнулся, и я представил, как беру оружие и пускаю в него пулю, но тут же подумал, что это слишком просто. Он должен был страдать. Нужно прострелить сначала ступни, затем колени, локти, яйца и шею. Пусть умрет медленно. Я буду готовить каждый выстрел. Приведу его в чувство и начну стрелять, каждый раз повторяя имя сестры. Тут в голове всплыли картины, как он делает это с ней и как это делают другие, и я снова почувствовал, что меня мутит. Я захотел прогнать эти мысли, но, видно, они засели прочно.

Намочив тряпку, я провел по глубокой ссадине на лице Жирдяя, прямо над бровью. Он застонал. Мне вспомнился пес, которого я однажды подобрал. Неизвестно, как это вышло, но кто-то основательно располосовал его ножом. Я отнес пса на руках в наш маленький сарай. Потом, совсем как теперь, взял воду и тряпки и стал обрабатывать его раны. Ему так досталось, что он совсем не шевелился. Прямо как сейчас Жирдяй. Но пес мне нравился куда больше, и я представил, что Жирдяй – это он. Осторожно водил тряпкой по лицу и голове, там, где волосы слиплись от крови. Я помыл его и там, где вообще не собирался. Крови было много, провозился я долго, но на нем все заживало как на собаке. Кровь уже не шла и местами начала подсыхать.

Когда я закончил, Жирдяй очнулся. Я ждал потока ругани и сквернословия, но он не произнес ни слова. Похоже, Коротыш выучил его, что пистолет вступает в дело в любой момент и по малейшему поводу, так что он предпочитал наблюдать молча, одни глаза сверкали, как лезвие ножа.