Я быстро вскочил.

– Они нас не бросили, – продолжила Джимми Сью. – Просто поехали вперед. Я видела, как они собирались. Юстас сказал, тебе надо хорошенько отдохнуть, а то последний день-другой ты сам не свой.

– Вот, значит, как?

– Так ты не устал?

– Я в порядке, – сказал я.

– Так что ж не захотел объездить меня прошлой ночью?

– Не нашлось шпор.

– Очень смешно, Джек. Прямо обхохочешься. Прочие мужики только и думают, как бы ко мне подобраться, или к другой, вроде меня. Их дважды приглашать не надо.

– Верно, но мне сейчас не до этого.

– Я думала, сможем с тобой хорошо поразвлечься, – сказала она.

– Мы не на увеселительной прогулке, – ответил я.

– Ну, пока не знаем, сколько нам добираться, а, глядишь, еще долго, отчего не повеселиться? Я хотела было развлечь шутками, но, видишь, не очень получается. Зато знаю толк в другом деле, и это подходящий выбор, как по-твоему?

Пока она болтала, я вытряхнул сапоги, чтобы убедиться, что внутрь не заполз скорпион. Потом натянул их, скатал постель и принялся седлать свою лошадь. Конь Джимми Сью был уже оседлан. Тут она говорит:

– Не рассчитывай заполучить завтрак в постель, как, впрочем, и меня, если не собираешься выполнять свои мужские обязанности.

– У меня появились обязанности?

– Разве мы не вместе?

– Вроде как да.

– Ну и веди себя как положено.

Я не нашелся, что на это ответить. Она была точно бутылка с шипучим, которую потрясли и откупорили, и, пока бутылка не опустеет, она все равно не заткнулась бы.

Когда мы забрались в седла, Джимми Сью залезла в седельную сумку и вытащила пару печенек. Одно протянула мне со словами:

– Прежде, чем кусать, пусть во рту немного размокнет. А то зубы сломаешь. Их печет одна тетка в кафе.

– То же печенье, которым шериф зашиб Харлиса?

– Ну да, – сказала она. – Может, даже из одной корзинки. Утром меня Уинтон угостил.

И мы тронулись в путь по тропинке, в направлении, указанном Джимми Сью, рассасывая свои печенья. Все, чего я добился, только чтобы печенье расслоилось, и тонкий ломтик еще долго торчал у меня во рту, как бритвенное лезвие, пока не размок настолько, чтобы его проглотить.

(10)

Утро было жарким, как бешеная собака в фуфайке. Мое седло изводило меня, вызывая желание зажать причиндалы в кулак, чтобы не натереть их еще сильнее. Около полудня мы сделали остановку, чтобы дать лошадям остыть и перекусить тем самым бисквитом, что жуется целый час, а потом болтается в желудке, заставляя думать, что ты объелся кирпичей.

Когда мы прикинули, что лошади достаточно отдохнули и набили животы зерном, мы повели их к маленькому ручью напиться, но не слишком, так чтобы животы не раздуло от того самого зерна. И вот, когда мы уже поднимались по склону, ведя лошадей в поводу, до наших ушей донеслась отчаянная божба, где имя Господа слишком часто упоминается всуе. Потом на пригорке, со стороны, откуда мы приехали, возник чернокожий малый верхом на большом муле. Он скакал во весь опор, раскачиваясь, как очумелый маятник, что и вызывало поток ругани. Я мгновенно узнал его по светлому пятну на лбу. Тот самый тюремный уборщик, Спот.

Увидев нас, он замахал рукой. Когда приблизился, остановился и сполз с мула, который не был оседлан, так что поездка выдалась не из легких.

– Я ищу шерифа, – сказал он.

– Они проехали вперед, – сказала Джимми Сью.