Юстас уверил всех, что уже завтра мы наткнемся на Жирдяя, который дольше не усидит в седле, упадет, истечет кровью и помрет. Эти слова меня сильно воодушевили, и я надеялся, что так и будет. Тогда можно было бы счесть, что это божий промысел, а не пули наших ружей или картечь из пушки Юстаса.

Этой ночью мы с Джимми Сью не стали предаваться утехам, как накануне, зато легли спасть вместе, уже ни от кого не скрываясь. Впрочем, я почти ее не касался, разве иногда, в полусне, протягивал руку, чтобы убедиться, что она никуда не делась. Надо заметить, что под нашими одеялами она разогрелась, словно печка, но мне было хорошо, когда она рядом, и меня это не беспокоило.

Первым караул нес Юстас, следом Коротыш, а после него Уинтон. Потом должна была наступить моя очередь, а затем и Спота. Джимми Сью, как женщину, в зачет не брали, хотя мне подумалось, что с ее целеустремленностью и практической сметкой она справилась бы не хуже многих. Раз уж стреляла в Жирдяя на фактории, она, ясное дело, не робкого десятка. Впрочем, остальные мое мнение не разделяли.

В итоге получилось так, что весь караул несли первые трое, а нас со Спотом будить не стали. То ли из вежливости, то ли просто побоялись, что я не справлюсь, а Спот может посреди ночи решить отправиться домой.

Проснувшись утром, я застал остальных седлающими лошадей. Боров сидел на задних лапах и наблюдал за ними с начальственным видом. Джимми Сью уже поднялась и привела себя в порядок, Спот тоже был на ногах. Я остался последним. Хотел было что-то сказать в свое оправдание, но правда заключалась в том, что как бы горячо ни стремился я отыскать сестру, странная слабость все больше овладевала мною – казалось, кости наполняет какая-то тяжесть, и они тянут меня глубоко под землю, откуда мне уже не выкарабкаться. Я чувствовал себя куда старше и угрюмее, чем следовало.

Местность сделалась настолько непролазной, что нам не всегда удавалось ехать верхом, и тогда приходилось вести лошадей сквозь дебри – туда, куда направлялся Жирдяй и вел по его следу Юстас. Время от времени я косился на Джимми Сью, и с каждым разом она становилась все краше. Сейчас она предстала, как говорится, в своем природном обличии. Все остатки косметики уже давно испарились. Волосы она заплела в косичку, перевязанную черной лентой, и, стоило мне взглянуть на этот болтающийся хвостик, как я немедленно чувствовал возбуждение. Причина этого оставалась загадкой. Казалось бы, всего лишь волосы, и на тебе: от одного взгляда мне хотелось снова быть с ней, обнимать – и, понятно, снова предаться удовольствию, которое мой дед называл не иначе как плотским непотребством.

Стоило об этом вспомнить, как на сердце камнем легла тяжесть. Мне противна была мысль о том, что пришлось делить ее с дедом да еще и с шерифом. И понемногу мое влечение начало, как говорится, запинаться. Но и эту мысль я вскоре отбросил, утешив себя тем, что она убежала со мной, а не с кем-то еще, и это что-нибудь да значит. Правда, здесь я больше поддался эмоциям, но к тому времени уже успел прийти к выводу, что в случае с женщинами логика нередко страдает. Главное, утешал себя я, что она могла бы оставить меня в любой момент и отправиться восвояси, но выбрала тяжелый путь, где подстерегали опасности.

Я все чаще задумывался, собирается она остаться со мной и стоит ли на это рассчитывать или же вернется к прежнему занятию. Поначалу мне не виделось резона для ее возврата к прежней жизни, но, когда я думал о маме и вспоминал бабушку, выходило, они только и делали, что убирались, стирали или готовили еду, заботясь о своих мужчинах. Вот и Джимми Сью, можно сказать, заботилась на свой лад, только получала за это деньги и сама назначала цену.