Она затыкала уши и, накрывая голову подушкой, засыпала вновь.

— Во время войны спали стоя, — оправдывался папа, когда Маша упрекала его утром за ненавистный футбол.

Машин папа во время войны был военным переводчиком.

Когда Маша пошла в пятый класс, о том, чтобы выбрать для изучения другой язык и речи быть не могло. Отец все силы отдал, чтобы передать дочери свои знания, с детства разговаривал с ней по-немецки.

— Тебе обязательно пригодится, — обещал папа. И Маша прилежно училась шпрехать. Папа оказался не прозорлив. После окончания вуза дипломированная переводчица узнала, что немецкий язык перестал пользоваться спросом. На работу устроиться можно было только с английским. От ран, полученных на войне, папа рано умер. Через фронтового друга папы, который очень старался помочь осиротевшей семье, Машу взяли в отдел престижного министерства. Отдел занимался закупками медицинского оборудования для страны.

Иностранный бизнесмен, владеющий собственным концерном, Людвиг Штайн, приехав с внушительной делегацией на международную выставку, привез новые образцы медицинской техники, которую надеялся продать в Советский Союз. Маша работала с ним на всех официальных встречах и принимала участие в переговорах. И он продал. Заключив многомиллионную сделку, немец бурно праздновал победу, считая, что не последнюю роль в этом сыграла русская девушка. Не только по причине безупречного знания немецкого. Она вдохнула в Людвига жизнь. Любовь к ней окрылила его, придала уверенность в себе. С таким настроением можно свернуть горы. И он свернул. Каждый день с нетерпением ожидая ночи с этой хрупкой русской девушкой, в которой не иссякал поток энергии, он подумывал о своем будущем, которое в мыслях связывал с ней. Она словно перекачивала в него жизненные силы, привязывая к себе навсегда.

После окончания выставки немецкий предприниматель приехал в министерство, где трудилась Маша, и предложил принять в Германии за свой счет группу сотрудников для обучения работы на проданном им оборудовании. В качестве переводчика для общения с ними он пожелал видеть Машу.

— Она хорошо знает язык. Мы сработались, — обосновал он свою просьбу в министерстве.

Известие об этом Маше принес шеф.

— Чем это ты его взяла? — требуя для себя награды за посредничество, вновь протягивая к ней свои липкие лапы, интересовался прилежный семьянин Степан Степанович. — Прямо вился этот Бетховен вокруг меня! И так, и эдак… Да, ладно я на тебя не в обиде. Ты давай, раздевайся по-быстренькому, скоренько-скоренько, а то я сегодня жене вовремя прийти обещал. Что рот-то раскрыла, растерялась? — приговаривал он. — Чай теперь на подушках привыкла, жестко у шефа на столе ноги-то задирать? — пыхтел он. — Повыше-повыше поднимай, не ленись. Неудобно, что ль, после гостиничных перин?

— Мне больно, — принимая на себя стокилограммовую тяжесть его тела, стонала от отвращения Маша.

— А с этим фрицем хорошо было? А? Не больно? Расскажи, как он тебе… — возбуждаясь, рычал начальник.

— Не было у меня ничего с ним! — закрывая глаза, глотала она слезы.

— Как же, не было! Дежурная по этажу из отеля донесла. До утра ты с ним что, о медицинском оборудовании разговаривала?

Маша молча сносила унижения.

— Все, иди себе. — Наскоро удовлетворив похоть, шеф застегнул ширинку и подтолкнул Машу к выходу. — Оформляют тебя на выезд. Мне скажи спасибо! Поручился за тебя. Надежная, комсомолка, сказал. Ты про меня, надеюсь, не забудешь?

Маша, отвернувшись, оправлялась после ненавистного секса.

— Поняла, что я имею в виду?

— Нет.

Шеф выразительно посмотрел на нее.