— Это будет штоит доого, — сообщила она.

Джейсон ответил, что тогда ей лучше поискать тех, кто не станет с него драть три шкуры. Усекла ли она это? И Кимо ответила, что усекла и попробует копнуть поглубже. Затем как-то попросила его поскорее удалиться из дома, так как в ближайшие десять минут к ней явится ее друг — армейский сержант и очень ревнивый мужчина. Джейсон поинтересовался, предупредила ли она сержанта, что он легко может подцепить на ней триппер, после чего удалился и не видел ее больше до тех пор, пока лодка снова где-то в середине марта не вернулась на Сасебо. Он взял на базе джип и покатил в Токио, подогнал машину к времянке, наскоро сооруженной из досок и жестянок, где обитала Кимо, постучался в дверь и, вломившись внутрь, застал Кимо спящей возле маленького горящего хибати.

— Эй, просыпайся, ты, старая шлюха! — поприветствовал он и пнул ее мыском ботинка.

Кимо взглянула на него с откровенной неприязнью побежденного человека и затем, проснувшись окончательно, сразу же опомнилась, улыбнулась и сообщила, что вошла в контакт кое с кем, кто хотел бы продать очень хороший жемчуг. Она спросила Джейсона, понимает ли он, что это краденый жемчуг и только поэтому тот человек предлагает им подобную сделку. Джейсон не думал об этом до самой последней минуты, да ему это было без разницы, ворованные жемчужины или нет. Поэтому не замедлил с ответом, он, конечно, понимает, и они сговорились о покупке целой банки жемчужин за пятнадцать тысяч долларов — это было больше, чем он мог купить в Штатах за сумму, вдвое превышающую эту цену, тем более такого хорошего жемчуга. И он приказал ей добыть еще. Джейсон сообщил Кимо, что к концу апреля у него будет по меньшей мере тысяч пять и он не прочь приобрести еще жемчужин того же качества. Кимо, всегда склонная повиноваться мужчине, согласилась достать для него жемчуг, а затем лукаво спросила, собирается ли он нанизать их на нитку для Аннабел. «А то как же? Только на нитку и только для Аннабел!» — спокойно ответил Джейсон, рассмеялся и ущипнул обнаженную грудь Кимо, да так, что возле соска появился огромный багровый синяк. И снова Кимо наградила его тем же самым взглядом, каким одарила, когда, еще не успев толком проснуться, увидела Тренча.

Джейсон этого не заметил. Зато начал понимать, что станет очень богатым человеком еще до того, как покинет Японию. Ему никогда не приходило в голову, что он продает собственность, принадлежащую правительству Соединенных Штатов. Ну конечно, приходить-то приходило, да вот только ничуть не беспокоило. Он смотрел на это по-своему, считая, сто сволочи-япошки получают то, что заслужили. И всякий раз, продавая им что-нибудь, он чувствовал себя так, словно обирает их до нитки, словно вынимает у них еду прямо изо рта. Джейсон сбывал им залежалое барахло, без толку валявшееся на базах и лишь собирающее пыль, а взамен он получал йены, которые с толком использовал, чтобы купить единственно ценное, что было в Японии, — жемчуг. И правительство Соединенных Штатов, с его точки зрения, не имело к этому абсолютно никакого отношения: это было нечто сугубо личное между Джейсоном Тренчем и японцами. Он обращался с ними как с врагами своей страны, продолжая воевать в ними на свой лад, в свое личное время, без колебаний сбывая им за жемчуг всю складскую заваль, надувая точно так же, как облапошил только что малышку Кимо в ее собственной развалюхе, эту старую токийскую суку.

Третьего апреля после плавания на Хоккайдо Джейсон вернулся в Сасебо, где инспектировал четыре японских эсминца и семь транспортных судов и где украл и продал вещей не на пять тысяч долларов, как ожидал, а на эквивалент в йенах, равный двум тысячам пятистам двадцати одному доллару. Совсем неплохо для столь короткого вояжа! Он попытался было взять напрокат джип, но свободных машин не оказалось, поэтому пришлось довольствоваться поездом до Токио, а затем на своих двоих добираться до улочки, где жила Кимо, потом еще на самой улочке лавировать между грудами кирпича: Токио возрождался — лачуги возникали повсюду как грибы после дождя.