— Ой, что же это я? Добро пожаловать, — сказала Гулгун и смутилась, что сразу не пригласила гостя в дом. — Я, правда, одна…

— А мне хотелось повидать Милтикбая-ака.

— Папа поехал в контору. Наверное, скоро вернется. Вы с ним знакомы?

Караджан сунул в карман руку и задержал ее там, колеблясь. Но все же вынул бельбаг, встряхнув, расправил его.

— Вам знаком этот платок?

— Я его вышивала. Как он попал к вам? — удивилась девушка.

— Ваш отец подарил.

— Значит, вы и есть тот… храбрый джигит? — улыбнулась Гулгун. — Папа с таким восторгом всегда о вас говорит… Заходите, пожалуйста. Пока папа с мамой вернутся, попьете чаю.

— Я бы с удовольствием, но спешу. Спасибо.

Караджан произнес это, а в душе ругал себя, что не хватило духу зайти в дом и выпить пиалушку чаю из рук Гулгун. Он пытался сложить бельбаг, но это ему никак не удавалось, шелк выскальзывал из пальцев и разворачивался.

Гулгун засмеялась.

— Экий вы неловкий. Дайте я…

Она взяла у него бельбаг, сложила и вернула, держа на обеих ладонях.

— Буду считать, что получил его из ваших рук, — сказал Караджан. — Это для меня самый дорогой подарок.

Гулгун опустила голову, и Караджан заметил, как зарумянились ее щеки.

— Мне пора, — сказал он.

— Что передать папе? — спросила девушка, внимательно разглядывая его лицо. Отец как-то сравнил лицо этого человека со стеной Брестской крепости, иссеченной снарядами. Он говорил, что такое лицо каждому должно внушать уважение и громадную благодарность — за то, что приняло на себя страшный удар, чтобы вечно жила на земле Красота. — Приходите еще, — тихо сказала Гулгун.

— Приду. Непременно… А Милтикбаю-ака передайте мои извинения, что я раньше его не проведал.

Он пошел по устланной кирпичом дорожке и слышал за собой легкие шаги девушки, решившей проводить его до калитки.

Отъезжая, он увидел в зеркальце, как Гулгун, стоя в калитке, помахала ему рукой.

V

СЕМЬ РАЗ ОТМЕРЬ…

На обширной площади, проутюженной вдоль и поперек бульдозерами и скреперами, появились первые дома рабочего поселка. Они стояли еще голые, не оштукатуренные, вокруг грудились кучи мусора и земли, но в них уже жили строители.

В одном из таких домов и располагалось управление, которое здесь привыкли называть «штабом строительства». Место для города не случайно выбрали на невысоком плоскогорье, сразу за мостом, около реки Чирчик. Сильные ветры, дующие зимой с севера, перевалив через горы, проносятся верхом, а здесь почти всегда затишье. Плато отлого опускается к самой дороге, ведущей к кишлаку Хумсан. Противоположный край каменист. Он резко обрывается, упершись в глубокое русло небольшого ручья, высыхающего летом, но довольно бурного весной, заставляет его круто свернуть в сторону и описать огромную дугу, прежде чем выйдет к Чирчик-реке.

В штабе строительства сегодня особенно людно. В просторной комнате, где все еще витает запах непросохшей глины и свежих досок, к самому окну придвинут большой стол, а на нем лежат несколько листов ватманской бумаги с замысловатыми линиями, коричневыми и бурыми разводами, похожими на кляксы. Чтобы листы не сворачивались в рулоны, их углы прижаты чернильницами, пресс-папье, книгами. Эти чертежи — проект начавшегося здесь строительства, которое с каждым часом, с каждым днем набирает силу. На бумаге — подробная карта местности, аккуратно нанесенная верными — то тонкими, то жирными — линиями.