|
Может, от смерти спас. Отец шел под пулями и бомбами почти до Берлина, получил в награду ордена боевого Красного Знамени, Красной Звезды, медали и едва не погиб от рук каких-то ничтожеств. Разве это не страшно? И кто это только посмел поднять руку на ее отца, участника войны, инвалида? Он же все силы отдает, чтобы людям жилось хорошо. Отец не из тех, кто тщится разбогатеть, не замочив рук в холодной воде, окружить себя почетом, уважением. Ему бы и слова никто не сказал, если бы сидел дома, получал свою пенсию. А попробуй-ка удержи его дома! Он вечно чем-то озабочен, без конца куда-то ездит, достает саженцы новых сортов деревьев, а потом целыми днями ходит на костылях по окрестностям — выбирает места для посадки. Доберется домой — от усталости стоять не может. Ложка трясется в руках — так устанут весь день на костыль да палку опираться. Самые лучшие сады в совхозе выращены его руками. Как детей любит он свои яблони, груши, черешни, делает им прививки, обрезает, окапывает, опрыскивает…
Гулгун помыла руки и, взяв с плиты стерилизатор, в котором кипятился шприц, пошла в комнату, где лежал отец. — Пора делать укол, — сказала она и отвернула край одеяла. Милтикбай-ака повернулся на бок и задрал на спине рубашку. — Ломота утихает. Наверно, скоро кончится эта сырость, — проговорил он. — Вот-вот выпадет снег. Отец как знал: утром встали и увидели — на земле толстым слоем лежит снег. Белым пушистым покрывалом укрыл плоские крыши, улицы, дороги. Братишка Гулгун из сил выбился, пока расчистил двор широкой деревянной лопатой. Вернулся в дом, промочив штаны до колен, и сразу заспешил к плите, прижал к ней красные от мороза руки. Шмыгая носом, стал рассказывать, что какие-то незнакомые люди опять ходят по склонам, то и дело проваливаются по пояс в снег. То в одном месте ставят треногу, то в другом. Один прикладывается глазом к черной трубе, нацеливает ее вдаль, где стоит его товарищ и держит торчком длинную-предлинную планку с красными и черными цифрами, черточками. — Это геодезисты со стройки, — пояснила Гулгун. — Что им тут делать, — возразила мать. — Чарвак от нас на расстоянии сотни криков. — Ой, мама, они же не пустяк какой-нибудь строят, — сказала Гулгун, вспомнив слова Мингбаева. — Каждую гору и каждый бугорок должны руками пощупать. — А сама подумала: «Нет ли среди тех геодезистов инженера Мингбаева?.. Хотя вряд ли. Небось зашел бы проведать отца. И куда он пропал?..» Гулгун взяла ведра и пошла к колодцу. Шла и оглядывалась, посматривала на склоны гор, где в утренних лучах розовели уступы и синими тенями обозначились впадины. Возвращаясь с полными ведрами, постояла на обезлюдевшей улице — а вдруг появятся геодезисты. Тогда уж она обязательно спросит, как поживает их инженер Мингбаев. Но никого, кроме табельщика Талиба, она так и не дождалась. Талиб взял ведра и понес к дому. Они в одной школе учились, только он окончил десятый класс двумя годами позже. А сейчас в совхозе работает. Стоит Гулгун выйти из дому, непременно его встретит, ну, прямо будто, кроме него, никого нету в кишлаке. Или подкарауливает? Останавливает, мнется, спрашивает, как поживает. Краснея, как девчонка, сует в руку сложенный несчетно раз листок бумаги. Со стихами. Талиб стихи пишет. И неплохие иной раз. Кто знает, может, когда-нибудь станет настоящим поэтом. Только в них об одном и том же — все про любовь да про любовь. Неужели больше не о чем писать? Гулгун — недогадливая! — уже раз упрекнула его в однотемье. Она и предположить не могла, что стихи посвящаются ей, пока он не признался сам, смущаясь, отводя глаза в сторону. Оказывается, и писать-то начал из-за нее. От удивления Гулгун рот раскрыла, а потом рассмеялась: «Спасибо, только ни к чему все это…» После того разговора Гулгун не видела его больше недели. |
