— И вы, сильный, симпатичный мужчина, не преминули воспользоваться этой женской слабостью?

С минуту Хазратов смотрел на Караджана ошарашенно, потом его глаза сузились в щелочки, и он с ехидной улыбкой произнес:

— Но ведь и вы не ангел, и знаете это не хуже моего. Помнится, в студенчестве с вами приключилась презабавная история, вызвавшая шум во всем институте. — Киемходжа подмигнул и насмешливо улыбнулся.

Караджан сидел, облокотись о стол и, потирая лоб, силился вспомнить стихи Амира Равнака.

Прав поэт, и среди доброго людского племени есть такие, в ком душа черна, как воронье крыло. Одни хоронятся, другие хитрят, и все-таки каждый из них виден насквозь.

Случайно ли напомнил Хазратов про те давние дни, о которых Караджан не может думать без боли и содрогания? Нет. Хазратов ничего не делает случайно. Он уже второй раз напоминает ему о Наиме. В первый раз, словно бы шутя, завел этот разговор при Садовникове. Заметив, что Караджан смешался и покраснел, он смеясь хлопнул его по плечу: «Шучу, дружище, шучу!» Но посмотрел так, что Караджан сразу понял значение его взгляда: «Ты, Мингбаев, не кичись, что фронтовик, и знай свое место! А не будешь паинькой — все проведают, в какой неприятной истории ты был замешан! Так-то…»

Вспомнив этот случай, Караджан резко поставил бокал и исподлобья посмотрел на Хазратова. Ему казалось, что не коньяк он пил, а яд. Захотелось встать и уйти. Так бы и поступил, если бы не боялся обидеть очаровательную хозяйку, приложившую немало усилий, чтобы так искусно накрыть стол. Закон гостеприимства обязывает привечать и врага, если он пришел в твой дом. Но и гость должен следовать правилам приличия. Закон одинаков для всех. И Караджан еле удержался, чтобы не напомнить Хазратову о козле, который вечно ходит с задранным хвостом, обнажив свой срам, и никто этого не замечает. А барану стоит только раз неосторожно взбрыкнуть хвостом, как дурная слава о нем тут же расходится по всему свету.

Гульбадан принесла в глиняном блюде янтарно-желтый пахучий плов с лежащими поверх него кусочками казы. Хазратов наполнил рюмки коньяком, проливая на стол, и громко продекламировал:

Разговор зашел о литературе. Хазратов вспомнил своего бывшего начальника — старого инженера Файзуллу Ахмедовича Музаффарова, который водит дружбу с поэтом Амиром Равнаком, живущим через два дома отсюда.

— Раньше я думал, что писатели деньги лопатой гребут, — сказал он, усмехаясь. — Оказывается, зря завидовал. Вот этого Амира Равнака уже лет двадцать знаю — один костюм по три-четыре года носит.

— Он тут живет? — заинтересовался Караджан.

— Соседи.

— Стихи не ради богатства пишутся.

— А кто их в наше время читает? Разве только малые ребятишки. Или те, хи-хи-хи, кто влюблен. В последнее время и в прозе нечего читать. Ничего стоящего. Открываешь книгу, а в ней все как на сцене: кажется, в вазе лежат сочные спелые фрукты, а возьмешь в руку — папье-маше…

По телевизору начали передавать концерт. Молодая певица исполняла народную песню. Хазратов встал, отрегулировал резкость и снова сел на место.

— До войны, в тридцатых годах, Усто Алим, Мухиддин Кари, Тамара-ханум прославились на весь мир после выступлений в Лондоне, — мечтательно заметил он. — Наше узбекское искусство оценили даже в Лондоне!

— А почему «даже»? — недоуменно приподнял брови Караджан. — Мы свое искусство демонстрируем за рубежом не для того, чтобы получать там «оценку», а потому, что оно наше, не похоже ни на какое другое и несет людям радость.