Караджан спешил к месту прокладки основного тоннеля. Поднявшись, он впопыхах выпил чаю и на ходу дожевал бутерброд. Немножко ломило суставы и побаливала голова. Это, наверное, оттого, что почти всю ночь провел без сна. Едва засыпал, как ему тут же начинал мерещиться переполненный, разбушевавшийся Чирчик. Река вздымала черные в гневе волны, перебрасывала их через берег, и мутный поток вперемешку с камнями устремлялся в тоннель, где трудились в ночную смену бригады проходчиков Петухова и Мансурова. Караджан вскакивал и сидел несколько минут в постели, пережидая сердцебиение. Потом шарил рукой по тумбочке, где оставлял с вечера папиросы, и закуривал. Он понимал, что в этот час у реки бессменно дежурят надежные люди, и, если вода будет прибывать и перехлестнет через контрольную отметку, они поднимут тревогу и уж непременно прибегут за ним, инженером Мингбаевым. И все же в груди у него все росло и росло беспокойство, которое родилось в нем еще третьего дня, когда он, возвращаясь вечером с плотины, увидел побуревшую поверхность Чирчика, по которому плыли измолотые на перекатах куски льда. С берегов с глухим уханьем обваливались в воду сугробы.

Чтоб сократить путь, он зашагал по тропе, которая вывела к обрывистому берегу реки. С грозным рокотом катил Чирчик внизу свои воды. Боясь поскользнуться и сорваться в холодную пучину, Караджан обеими руками взялся за шершавую поверхность скалы и осторожно пробирался по самому краю осклизлого обрыва. Тропа повела его вниз. Вскоре он увидел худощавую фигуру инженера Каминского. Когда же старик успел прийти? А может, он всю ночь провел здесь? Метрах в тридцати от него зиял черный зев тоннеля, из которого медленно выезжал «МАЗ», груженный породой. Погасив фары, он двинулся по дороге, круто огибающей край горы — коричневый каменный уступ.

Каминский рассеянно ответил на приветствие Караджана, не отрывая взгляда от темной поверхности реки, которая вскипала, пенилась, клокотала и гоняла вдоль и поперек жадные пасти воронок. Волны наскакивали на прибрежные камни, покрытые тонкой коркой льда, и рассыпались в пыль, а ветер подхватывал ее, швырял на дорогу, где сновали самосвалы, возившие из тоннеля породу. В этом месте каждые два часа дорогу посыпали песком, и все же машины двигались крайне медленно.

— Что делает, а!.. Что делает!.. — проговорил Каминский, кивнув на реку.

Караджан вынул папиросу и чиркнул спичкой, но ветер задул пламя. Он смял папиросу, щелчком выбросил в реку, и она исчезла в пене. У берега торчала вбитая в дно планка со шкалой для определения уровня воды. Вчера вода достигала насечки с цифрой «300», сегодня она поднялась уже до «700». А вода все прибывала и прибывала. Это уже представляло опасность для тех, кто трудится на прокладке тоннеля и нижнего канала. Туда и так уже сквозь грунт просочилась влага. Откачивая ее, бесперебойно работали насосы. Из широких гофрированных шлангов стекала обратно в реку желтая и густая от грязи вода.

Берег реки в этом месте низкий, и, если через него хлынет поток, он зальет тоннель и котлован, смоет нижний — вспомогательный — канал. Строители это знают, но все продолжают трудиться. Они спокойны — уверены, что такие, как Караджан Мингбаев, Каминский и другие инженеры, что-то предпримут. Не могут не предпринять.

— Что будем делать? — спросил Каминский, поглаживая маленькую седую бородку.

— Придется снять бульдозеристов с плотины. Пусть поднимут берег в этом месте, — сказал Караджан.