|
Миша и Даша дружили с пятого класса, в девятом влюбились друг в друга, а к окончанию института по квартире уже топала Машенька. Однако Аглая Федотовна брак дочери удачным не считала. Никак не могла смириться с тем, что прыщавый шалопай Мишка, вечно болтавшийся у них дома после уроков и выгуливавший с Дашей по три раза на дню их эрдельтерьершу Груню, теперь член ее медицинско профессорской семьи. Ведь были же, были другие достойные женихи! Они цитировали Булгакова, ходили с Дашей на Феллини и на Гершвина, беседовали с Аглаей Федотовной на разные умные темы. И почему она выбрала Мишку? Это оставалось для профессора Моршанской загадкой, неподвластной даже ее цепкому уму.
– Наверное, я сама виновата, – жаловалась она по ночам мужу, – вечно устраивала школьные карнавалы и домашние балы, чтобы Дашу с детства окружали достойные мальчики. Вот и доустраивалась! Согласись, Боря, школьные друзья – одно, а спутник жизни – совсем другое. Ранние браки, как ранние яблоки, плохо сохраняются. Очень уж незатейливый он, этот Мишка, хоть и способный к точным наукам. Родители не нашего круга, и вообще… Ладно бы красавцем был, а тут… Ни кожи, ни рожи, как говорится. Ты же врач, Боря, ты понимаешь значение наследственности! Бориса Ароновича, впрочем, зять вполне устраивал. Мишка был компанейским парнем и не чурался махнуть по маленькой, однако возражать Аглае Федотовне было себе дороже. Логика у профессора Моршанской была железная, и оппонент обычно чувствовал себя уничтоженным уже через несколько минут. Во время выступлений супруги с домашней «кафедры» Борис Аронович предпочитал мычать что то невразумительное, не отрываясь от очередного медицинского журнала, или вставал и шел на кухню попить водички. Даша недоброжелательное отношение матери к мужу игнорировала и все норовила прижаться к Мишке, как только он оказывался рядом, а по ночам из комнаты молодых долго раздавались счастливый шепот и смех. Мишка оказался на удивление рукастым парнем. Для домашних дел его пролетарское происхождение пришлось очень кстати: зять мог и карниз повесить, и табуретку починить, и замок врезать. Не то, что тесть, профессор офтальмолог Борис Аронович, который никаких инструментов, кроме хирургических, сроду в руках не держал. Зато тесть обожал Моцарта и Брамса и частенько, когда Аглая Федотовна дежурила, отправлялся в Консерваторию, надев свой лучший бархатный пиджак. Возвращался тесть поздно, переполненный эмоциями и звуками, а наутро появлялся на кухне в длинном махровом халате, напевая любимые мелодии. Одним махом он выпивал натощак стакан свежего морковного сока, заботливо приготовленного Аглаей Федотовной, и бодрым шагом отправлялся в клинику. Как то раз, вставляя злосчастный замок, зять вдруг ойкнул и согнулся пополам, схватившись за живот. Сил хватило только прохрипеть: – Аглая Федотовна, у нас есть в аптечке что нибудь желудочное? – Вечно ты ешь всякую дрянь на улице, вот и результат, – констатировала та. – А культура, Мишенька, между прочим, не только чтение умных книг, но и грамотное отношение к собственному здоровью. У Михаила не осталось сил даже огрызнуться. Он побледнел, пошатнулся, перед глазами поплыли радужные круги. – Так, острый живот, – констатировала теща. И уже другим, профессиональным тоном, привычно скомандовала: – Снимай джинсы, быстро ложись на бок, согни ногу в колене. Сильным точным движением она надавила зятю на живот, и Михаил взвыл, как милицейская сирена. – Похоже, аппендикс, – поставила профессор диагноз и набрала номер приемного покоя: – Девочки, Моршанская говорит. – Позвоните в отделение, пусть готовят операционную, и высылайте мне домой “скорую”. Срочно! Первое, что увидел Михаил, придя в себя после наркоза, было наплывавшее на него лицо Аглаи Федотовны. |
