Тетя Зина знала меня со дня моего рождения и сразу же по «обожженному» лицу и другим явным приметам поняла, что случилось нечто чрезвычайное.

— «Чуть свет уж на ногах, и я у ваших ног!» — этого про тебя, Люба, сказать нельзя: ты долго к нам собиралась!

Тетя выигрывала время для предварительного, визуального изучения ситуации. Она не любила, чтобы на нее опрокидывали ушат холодной воды.

Но «ушат» уже был у меня в руках и находился непосредственно над ее головой. Хотя она этого и не предполагала…

— Я пришел, дорогая тетя, чтобы в твоем присутствии сделать предложение Любе!

Тетя немедленно «обожглась» моей фразой — и на ее темно-розовом лице, даже на губах явственней, чем обычно, проступили веснушки и родимые пятна всех размеров и форм.

— А что ты решил «предложить» Любе? Музей Чехова, о котором мы говорили? Или Льва Толстого?

— Я предлагаю ей. в твоем присутствии, тетя. и. уверен, с твоего разрешения… стать моей женой.

— Су-пру-гой? — с угрожающей медлительностью переспросила тетя Зина.

— Супругой! Вот именно. Хорошо, что ты поняла.

— И просишь у меня, так сказать, благословения? Веснушки и родинки проступали все отчетливей.

— Я сама впервые об этом слышу, — сказала Люба. — Но если б, как ты, Митя, решилась… Если б уж я решилась…

— Жизнь в провинции делает людей гораздо самостоятельнее. Даже детей, — сухо перебила ее тетя Зина. — А чем вызвана эта спешка?

— Дорогая тетя… — Я приник к ней, как это бывало раньше. Она не оттолкнула меня. — Когда ты узнаешь обо всех подробностях, поймешь ситуацию, ты дашь свое согласие… Дашь! Я ведь знаю тебя. Твою доброту!

— Это доброта с позиций твоих интересов! Потому что я фактически мать… Быть доброй в данном случае — не значит быть покладистой и сговорчивой. Пойми, Митенька… Но и Любины интересы тут полностью адекватны твоим. То есть полностью совпадают… — Она не понадеялась на образованность «провинциалки». Тетя протянула свои худощавые, рыжеватые руки к нам обоим. — О, боже мой, какие муки вам заготовил Гименей! Дети, как уверяют, рождаются для того, чтобы лишить своих родителей эгоизма… Но я лишилась даже признаков этого порока задолго до твоего рождения, Митенька. Еще в те годы, когда воспитывала твою маму… Ни один час моей жизни не принадлежал мне самой! Сперва твоя мама, потом ты… Я счастлива, что так получилось! Но добровольно принесенные жертвы дают мне некоторые права. Хотя бы право на элементарное благоразумие.

Я снова прижался к ней, готовый все выслушать.

— Благоразумие… Холодное понятие! Проявляя его, мы порой жертвуем во имя других своей репутацией. Но что может быть эфемернее, чем она? То есть ненадежнее, — пояснила тетя для «провинциалки» из Костромы. — И вот я думаю, Митенька: что ты из себя представляешь… на сегодняшний день? «Двадцать семь и один»? Вот и все. Ты безволен и слаб…

Я отпрянул от нее. Мне не хотелось, чтобы Люба слышала это.

— Митенька, ты умный, хороший, но слабый!

Я готов был зажать ей рот. Но, разумеется, не зажал.

— Как же ты можешь взвалить на себя ответственность.

В семью, за Любу, которая, видимо, по столь понятному юношескому легкомыслию, может дать согласие?.