В пять часов доктор Джордан прибыл на аэроскутере на космодром. Доктора провожал весь штат сотрудников лаборатории. Они усыпали его каюту цветами и подарками. Они засыпали его самого бурными изъявлениями благодарности, и когда, набирая скорость, звездолет устремился к четвертому спутнику Юпитера, доктор ощущал приятное сознание, что он принес пользу науке и ни единым словом не нанес вреда своему щедрому и благородному патрону, мистеру Бенджамену Ричу.

В гостиной Барбара старательно училась ползать. Ее недавно покормили, и она перемазалась в желтке.

– Та‑та‑та‑та‑та‑та, – говорила она. – Тата.

«Мэри! Мэри! Где же ты? Иди скорей сюда. Она говорит!»

«Не может быть!» – Мэра вбежала в комнату. – «Что она сказала?»

«Она назвала меня „папа“.

– Тата, – сказала Барбара. – Та‑та‑та‑та‑та‑та.

Мэри облила его презрением.

«Ишь что придумал. Ничего она не говорит, просто лопочет: „Та‑та‑та“.

Мэри направилась в кухню.

«Она хотела сказать „папа“. Она ведь еще маленькая, и ей трудно выговаривать слова».

Пауэл наклонился к Барбаре:

– Скажи «папа», детка. Папа. Папа. Скажи «па‑па».

– Та‑та, – милым детским голоском протяжно отозвалась Барбара.

Пауэл капитулировал. Минуя уровень сознания, он, как прежде, обратился к подсознанию:

«Здравствуй, Барбара».

– Это снова ты?

«Ты меня помнишь?»

– Не знаю.

«Конечно, помнишь. Я тот малый, что без спросу лазит к тебе в душу, чтобы помочь тебе унять ее смятение».

– Значит, нас только двое?

«Только двое. Ты знаешь, кто ты? Хочешь, я расскажу тебе, как получилось, что ты совсем одна и бесконечно далека от всех?»

– Я ничего не знаю. Расскажи.

«Слушай, милое мое дитя, когда‑то давным‑давно все это с тобой уже было – тогда ты тоже просто‑напросто существовала. Потом ты родилась. У тебя была мать, был отец. Ты выросла и стала красивой, стройной, грациозной девушкой с белокурыми волосами и темными глазами. Ты прилетела с Марса на Землю вместе с отцом, и вы…»

– Неправда. Кроме тебя, нет никого другого. Нас только двое в темноте.

«Нет, Барбара, у тебя был отец».

– Никого у меня не было. Никого нет.

«Прости, милая. Мне очень жаль, но мы опять должны пройти через эту муку. Мне нужно кое‑что узнать».

– Нет. Нет, прошу тебя. Нас с тобой только двое. Дух, миленький, прошу тебя, не надо.

«Мы и будем вдвоем. Иди сюда, моя хорошая. Твой отец в другой комнате… в комнате, похожей ни цветок… и вдруг мы слышим…»

Пауэл глубоко вздохнул и крикнул:

– Помощь, Барбара! Помощь!

И они замерли, напряженно прислушиваясь. Прикосновение постельного белья. Холодный пол под босыми ногами… нескончаемый коридор… а потом, добежав до комнаты, похожей на орхидею, они врываются в дверь, с криком шарахаются прочь от страшного Бена Рича, который что‑то прикладывает к губам отца. Что он к ним приложился Задержи этот образ. Сфотографируй. О господи! Как ужасен был этот приглушенный взрыв! Голова проломлена, и тот, который вызывает столько нежности, почтения, любви, неестественно скорчившись, падает на пол, и сердце надрывается от боли, и нужно доползти и выхватить из помертвевших губ этот зловещий стальной цветок…

«Встань, Линк! Ты с ума сошел!»

Мари Нойес, возмущенная и негодующая, силилась поставить его на ноги.

«Идиот! Тебя нельзя оставить даже на минуту».

«Я очень долго простоял здесь на коленях, Мэри?»

«Не меньше получаса.