– Я хочу с тобой поговорить.

– Да, но я этого не хочу, – отрезал Мюллер.

Он сделал один нетвердый шаг в северо-западном направлении. Его большая сильная фигура казалась теперь какой-то съежившейся как будто мышцы не слушались его. Но он сделал еще один шаг. Бордмен смотрел. Оттавио и Дэвис стояли слева от него, Рейнольдс и Гринфильд – справа, между Мюллером и огненной ямой, Раулинс, о котором все забыли, – один напротив этой группы.

Бордмен почувствовал, как у него сжало горло. Он чертовски устал и одновременно испытывал безумное упоение, как никогда, со времен молодости. Он позволил Мюллеру сделать третий шаг к смерти, потом небрежно щелкнул двумя пальцами.

Гринфильд и Рейнольдс бросились на Мюллера, как дикие коты, и схватили его за локти. Сразу же их лица исказились под действием излучения. Мюллер вырывался и боролся с ними. Но вот уже Дэвис и Оттавио схватили его. Теперь в сумерках все вместе казались ожившей группой Лаокоона. Мюллера, самого высокого из них, сжавшегося в этой отчаянной схватке, было видно только наполовину. «Все было бы проще, если бы мы использовали оглушающие пули, – подумал Бордмен. – Но по отношению к людям это рискованно». Еще минута – и они повалили Мюллера на колени.

– Разоружите его, – приказал Бордмен.

Оттавио и Дэвис держали Мюллера. Рейнольдс и Гринфильд обыскали его карманы. В одном из карманов Гринфильд нашел маленький металлический шарик с квадратным окошечком.

– Больше вроде бы ничего нет.

– Проверьте досконально.

Проверили. Мюллер с застывшим лицом и окаменевшими глазами оставался неподвижным. Как человек, стоящий на коленях перед плахой. Наконец, Гринфильд доложил:

– Ничего.

– В одном из верхних коренных зубов у меня ампула уриефагина. Я досчитаю до десяти, раскушу ее и растворюсь прямо перед вами.

Гринфильд подскочил к Мюллеру сзади и схватил его за челюсть. Бордмен остановил его:

– Не надо. Он шутит.

– Но откуда мы можем знать…

– Оставьте его, отойдите, – он показал рукой. – Встаньте там, в пяти метрах от него, и не подходите, если он не будет двигаться.

Они ушли с явным удовольствием, не скрывая, что с радостью выберутся из зоны действия полного излучения Мюллера. Бордмен, находившийся в пятнадцати метрах от него, чувствовал только мимолетные укусы боли. Не подходя ближе, он сказал:

– Теперь можешь встать. Только прошу тебя, никаких лишних движений. Честное слово, мне это крайне неприятно, Дик.

Мюллер встал. Лицо у него почернело от ненависти. Но он молчал.

– Если это будет необходимо, – проговорил Бордмен, – мы обольем тебя застывающей пеной и перенесем, как куклу, на корабль. Если понадобится, ты останешься в ней на все время полета. В ней же встретишь инопланетян. Совершенно беспомощный. Я не хотел бы этого делать, Дик. Альтернативой может быть только твое согласие сотрудничать. Сотрудничать добровольно. Сделай то, о чем мы просим тебя, помоги нам в последний раз.

– Чтоб у тебя заржавели все потроха, – ответил Мюллер почти безразличным тоном. – Чтоб ты жил тысячу лет, окруженный одними червями. Чтоб ты задыхался от собственного самодовольства и никогда не сдох.

– Помоги нам по своей воле.

– Сажай меня в вашу колыбельку, Чарльз. Иначе я убью себя в первую же удобную минуту.

– Каким негодяем я должен тебе казаться! Но я не хочу забирать тебя отсюда силой. Пойдем по-хорошему, Дик.

Мюллер едва не зарычал в ответ. Бордмен вздохнул. Это был вздох нерешительности. Он повернул голову к Оттавио.

– Давай колыбель из пены.