— Нет, — сказала Элизабет. — Я не вижу необходимости.

— Боже милостивый, — запротестовал Эндрю. — Как тебя заставить?

— Почему я должна бежать? У меня есть это. — И она указала на незаряженное ружье, которое стояло в своем привычном углу.

— Оно не заряжено.

— У меня есть патроны.

— Ты не знаешь, как им пользоваться. Ты мне это сама говорила.

— Ты же знаешь, — сказала она.

Эндрю в бешенстве топнул ногой.

— Нет, — отрезал он, — нет. Я достаточно рисковал ради тебя. Все вы, женщины, одинаковы, вам всегда мало.

— Ты не хочешь остаться и помочь?

— Ты не знаешь, что ты просишь, — сказал он. — Я боюсь их. Я боюсь боли больше всего на свете. Говорю тебе, я — трус. И не стыжусь этого.

Она печально улыбнулась, забавно скривив рот.

— Что ты выдумываешь? — сказала она.

Он снова как ребенок нетерпеливо топнул ногой.

— Я не выдумываю. Это факт. Я тебя предупредил. Теперь я ухожу. — Он не смотрел на нее, чтобы его решимость не поколебалась, и пошел к дверям, как пьяный — с преувеличенной прямотой.

— Я остаюсь, — услышал он позади себя ее голос.

Он обернулся и сказал с отчаянием:

— Ты не сможешь пользоваться ружьем без меня.

— Мне не пришлось использовать его против тебя, — ответила она.

— Эти люди — другие. Они не трусы.

— Они, скорее всего, трусы, — сказала она с неоспоримой логикой, — если они собираются мстить мне.

Снаружи солнце манило его бледным золотом. Какая женщина отважилась бы состязаться с солнцем в красоте и одновременно в ощущении покоя?

Солнечные лучи, казалось, покоились на земле, и в них светилась неосуществимая и тайная мечта о прекрасной стране.

Уходи, уходи, уходи — твердил рассудок, и при виде дремлющих окрестностей даже сердце стремилось к тому же. Он воззвал к своему критику, который так часто в прошлом тщетно пытался направить его на путь истинный, но критик молчал, стоял в стороне и, казалось, говорил: «Это твое последнее и самое важное решение. Я не буду влиять на тебя».

Перед его глазами подобно пренебрежительно поднятому в его адрес плечу возвышался холм, с которого он в слепом ужасе впервые спустился сто лет тому назад. «Если бы я только мог снова ослепнуть от страха, — подумал он, — как бы спокойно я убежал отсюда». Даже девушка за его спиной теперь молчала, отступившись от него, как отступился от него, казалось, весь мир, чтобы он мог принять собственное решение.

А он не был приучен так проявлять свою волю.

— Я ухожу, — нерешительно повторил он, в тщетной надежде, что Элизабет можно поколебать, но она продолжала молчать. Он несколько удивился самому себе. Он, конечно, был заколдован, так как никогда раньше его ногам не было так трудно убегать от опасности. Чтобы помочь им, он пытался вызвать перед глазами картину того, что может случиться с ним, попади он в руки Хейка или Джо, когда даже руки Карлиона означали смерть. Но вместо этого он вновь увидел желтый ореол свечей и лицо Элизабет, искаженное криком. Это было нехорошо. Он не мог оставить ее. Дверь, которую он открыл, он снова с шумом захлопнул, задвинув засов, и, повесив голову, вернулся обратно на середину комнаты.

— Снова твоя взяла, — сказал он. — Я остаюсь. — Он с сердитым негодованием взглянул на нее. Ее глаза сияли, но он заметил, что даже сейчас сияние было только на поверхности и изменяло природу дремлющих глубин не более, чем лунный свет, превращающий в серебро лишь темную металлическую поверхность пруда.