Он сам не подозревал, что так сильно любит Люсиль. Мучительно было открытие, что Люсиль как-то связана с Воклером, и больно сознавать, что и он виноват в создавшемся положении. Он ни разу не сказал Люсиль о своей любви, считая это само собой разумеющимся, глубоко веря в то, что они созданы друг для друга. «Вот когда я получу работу и стану на ноги, — думал он, — мы соединим наши судьбы!»
Теперь всё кончено. Особенно тяжело было на душе у Ксавье ещё и потому, что теперь он чувствовал себя не у дел, некуда было применить силы, неизвестно, с чего начать. Может, прав Клеран, что надо искать пути объединения рабочих по профессиям? Или войти в студенческую организацию «Общество свободы, порядка и прогресса»? Но хоть общество и не велико, всего тридцать членов, они строго соблюдают устав и ими самими установленные правила. А он уже не студент и потому не имеет права в него вступить. Политический клуб «Друзей отечества»? Но, увы, все знают, что члены его много говорят, а делают мало.
Остаётся общество «Друзей народа». Оно возникло сразу же после Июльской революции и уже показало себя как настоящий друг народа. В первой же своей декларации оно заявило, что обращается «ко всем, кто работает, производит и страдает для пользы немногих, ничего не делающих, потребляющих и наслаждающихся!» Приверженцы Луи-Филиппа, так называемые «орлеанисты» — в основном парижские лавочники, — недавно напали на помещение общества и разгромили его. Обществу пришлось перекочевать в другое, более скромное помещение в дальний район. Его собрания стали закрытыми. Как туда попасть? Надо поговорить с Бланки! Бланки связан с этим обществом и сделал там недавно блестящий доклад!
На чердаке дядюшки Франсуа, как прежде, сходились друзья, беседовали, спорили, думали… Но не было былого одушевления, былой радости встреч. И Ксавье стал не тот. Это замечали все. Физически юноша даже поправился. Но он ушёл в себя, на сборищах был молчалив, редко высказывался… А Жак совсем не приходил. Франсуа, как мог, поддерживал оживление, говорил бывшим товарищам Ксавье по школе какие-то обнадёживающие слова, хотя сам не знал, откуда они у него берутся. Ведь и он пересматривал свои сумбурные взгляды, не зная, на чём остановиться, во что верить. Даже не шумел, когда кто-нибудь случайно нападал на Наполеона. Это теперь случалось редко, потому что Наполеон казался далёким, чуть не легендарным существом, которое как будто не имело никакого отношения к жизни французов.
Клеран оставался верен своему другу и все свободные минуты проводил на чердаке.
Усталый и измученный ходьбой по городу, Ксавье под вечер четвёртого дня принял важное решение. На чердаке он застал несколько человек, которые радостно его приветствовали. Но он уселся в уголке, сказал, что устал и хочет отдохнуть. Друзья поняли, что им лучше разойтись. Но когда Клеран поднялся, чтобы уйти вместе с ними, Ксавье его удержал.
Как только они остались втроём, обеспокоенный Франсуа стал предлагать Ксавье напоить его липовым чаем.
— Уж не заболел ли ты?
— Да нет, отец! — И, пытаясь бодриться, Ксавье заявил: — Я рад, что мы остались одни. Мне не терпелось поделиться с вами большими новостями.
— Что? Что такое?
— Что случилось?
— Случилось то, что у меня для вас хорошая новость — для тебя, для меня, для Катрин, а значит, и для Клерана, — словом для всей нашей семьи.
— Да говори же скорей!
— Только сейчас я подписал контракт с господином Куантро: я буду работать в конторе его брата в Лионе… Я…
— Постой, постой! В Лионе ведь живёт брат Жака. Значит, там как-никак будет свой человек, — обрадованно прервал его Клеран.
— Но почему это ты решил так внезапно? — облизывая пересохшие сразу губы, спросил отец. |