Так он поступил и с умирающим моряком после стычки с римской триерой в прошлом году.

— Очистить лодку тебе будет проще… А если по какой-то причине ты не сможешь прийти, что ж, тогда мы купим другую.

— Понимаю, — ответил Феаген. — Позволь мне взять чашу для очищений, а потом я пойду с вами в гавань.

Жрец ушел в храм, а когда он вернулся, Соклей вздрогнул.

— Интересно, давно ли эта чаша в храме? — шепнул он Менедему.

— О чем ты?.. А!

Менедем понял, что имеет в виду двоюродный брат. На чаше был изображен Посейдон — черный на красном фоне; на смену такой посуде давным-давно, еще во времена Пелопоннесских войн, пришла другая — с красными фигурами на черном фоне. Сколько таких чернофигурных чаш уцелело до наших дней?

— Они очень бережно с ней обращаются, — сказал Менедем.

— Надо полагать, — согласился Соклей.

Оба родосца и жрец зашагали к берегу моря.

Хорошенько рассмотрев «Афродиту», Феаген заметил:

— Ваша галера слишком массивна, чтобы из нее получилось хорошее пиратское судно, но теперь понятно, почему на первый взгляд вас можно принять за пиратов.

— Да, такое уже случалось, — подтвердил Менедем. — По-моему, Посейдон или кто-нибудь другой из богов должен очистить моря от пиратов.

— Я бы и сам этого хотел, — ответил Феаген. — Тогда мир стал бы лучше.

Менедем помахал гребцам, ожидавшим их возвращения, и моряки помогли ему, Соклею и Феагену подняться на «Афродиту».

Тело Доримаха, завернутое в окровавленную парусину, лежало на корме лодки. Еще по дороге к акатосу Феаген наполнил древнюю чашу морской водой, а теперь протянул ее Менедему, прежде чем взобраться на судно.

«Что он сделает, если я ее уроню?» — подумал Менедем. Но он не уронил чашу, а благополучно отдал ее обратно Феагену.

Жрец посмотрел на темные пятна на досках палубы «Афродиты».

— Вы выдержали тяжелый бой.

— Было бы еще тяжелей, если бы мы его проиграли, — отозвался Соклей.

— Конечно, — согласился Феаген.

Он прошелся туда-сюда по судну, разбрызгивая воду из чаши и негромко бормоча молитвы, а вернувшись на ют, заметил:

— Море освящает все, к чему ни прикасается.

— Полагаю, именно поэтому, когда в «Илиаде» Агамемнон принес в жертву кабана, извинившись в конце концов перед Ахиллесом, глашатай Талтибий швырнул тушу в море, — сказал Менедем.

— Именно так, — с довольным видом кивнул Феаген. — Туша кабана придала вес клятве Агамемнона, и мясо этого зверя не надлежало есть. Море было тропой, по которой кабан ушел к земле, солнцу и эриниям.

Жрец, сияя, посмотрел на Менедема.

— Вижу, ты из тех людей, что размышляют о подобных вещах.

— Ну…

Менедем не страдал излишней скромностью, но не мог принять такую похвалу, когда рядом стоял Соклей, поэтому сказал:

— Мой двоюродный брат больше склонен к философии, чем я.

— Я сам не питаю особой склонности к философии, — признался Феаген. — Думаю, мы должны поступать, как того хотят боги, и находить благовидные оправдания, когда поступаем, как нам вздумается.

Соклей приподнял бровь, услышав это. Но не успел он затеять спор, который сделал бы его кандидатом на глоток цикуты, Менедем сказал жрецу:

— Мы искренне благодарим тебя за то, что ты очистил судно.

И посмотрел на Соклея взглядом, говорившим: «Пожалуйста, не надо».

К его облегчению, двоюродный брат послушался.