Девочка, кажется, ничего не имеет против отсутствия у него голоса. Сама она не крикливая, у нее хороший сон. И она крепко спит до тех пор, когда над прудом начинают летать стрекозы, а в небе прорезывается полоса жемчужного света. Девочка спит, зажав своего кролика в сгибе локтя и ерзая под боком у плохого мальчишки. Просыпаясь, она всякий раз хваталась за его джинсы. Сначала он пытался ее отцеплять, но она оказалась упрямой, так что он смирился с этим, постоянным, как гравитация, ощущением тяжести на ноге. Он даже собрался с духом и поменял подгузник, хотя сначала думал, что у него кишка тонка. Про кишки он старается не вспоминать. Раньше он всегда смеялся над бойскаутами и всякими любителями природы, а теперь не прочь бы вспомнить, что в лесу съедобного. Стебли сахарного тростника, мальки, которых можно поймать рукой, недозрелый инжир в ветках над головой. Не нужно и говорить, что, проснувшись, девочка хочет есть. Она крепче вцепляется в джинсы и начинает хныкать. Еще немного, и ему нужно будет как следует подумать, что делать дальше. В таких случаях у человека должен быть план. Полиция наверняка уже нашла его тайник, где лежат краденые деньги и сигареты и колечко с зеленым камнем, которое он спер у одноклассницы перед уроком физкультуры. Сколько нужно наловить стрекоз, чтобы приготовить завтрак? Как их ловить, чтобы не свалиться в воду? Если бы у него был голос, он приказал бы себе не бояться, но голоса у него нет, и он молча достает из рюкзака сэндвич с арахисовым маслом, аккуратно делит его на четыре равных куска, а потом смотрит, как девочка съедает их все, до последней крошки.

Есть мамаши, которые будут клятвенно уверять, что их сыночек всю ночь безмятежно спал рядом с ними на диване, даже если им предъявить фотографию, где он застигнут на месте преступления. Они скорее вздернут его собственноручно на подоле его же футболки, чем отдадут полицейским. Они верят сердцу, а не глазам. Но если мать всю ночь не спала, если забыла закрыть окно, впустив в дом тяжелый ночной воздух, от которого началась такая мигрень, что не помогает никакое лекарство, тогда она может поверить, что ее ребенок в чем-то виноват. Это не значит, что она не станет за него драться, как дерутся лебеди-трубачи, раскрывая свои огромные белые крылья при любой опасности, мнимой или реальной, готовые заклевать насмерть всякого, кто приблизится к их птенцам. Разница между ними одна. Когда птенец родится больным — с исковерканным крылом или с поврежденным позвоночником — мать убивает его сама, чтобы не страдал. В конце концов, лебеди-трубачи видят все в черно-белом цвете.

В начале шестого утра, в третий день мая месяца, перебрав про себя все возможные причины исчезновения сына, Люси наконец звонит Эвану. Она знает, что он немедленно обвинит ее во всем, и он с этого и начинает.

— Господи, Люси! Ты что, совсем за ним не смотришь? Ты хочешь сказать, что он встает, когда захочет, а потом то ли идет в школу, то ли нет, а ты, черт возьми, даже понятия не имеешь, где он?

— Это твоя идея, чтобы он ехал домой, — не остается Люси в долгу. — Твоя.

— Да, он хочет приехать летом, — парирует Эван. — Очень. А почему бы и нет?

Люси вспоминает о календаре в стенном шкафу Кейта, где последний день занятий обведен красным кружком, а вокруг нарисованы бомбы. Там неровным почерком сына написано слово «Домой».

— Люси, — зовет Эван.

Зря он всегда ее во всем обвиняет, и она, наверное, поэтому не могла ему рассказывать о том, что у них случалось за это время. Но если она не могла сказать о кражах в школе, об отстранении от уроков, то как теперь объяснить, откуда в коробке, которую они с Кейтом зарыли вместе, оказались два золотых кольца, принадлежавших убитой женщине? Люси вдруг вспоминает, как ее притянул к себе Джулиан Кэш.