Майя кивала согласно.

Преподавательница математики, тоже первый год после института, но здешняя, Людмила Долгошева, устроила у себя вечеринку, и Майя познакомилась на вечеринке со всей местной молодой интеллигенцией. Под звание это подпали врач – высокий худой мужчина лет двадцати семи с прыщеватым лицом и тощими желтыми усиками, все время, к месту и не к месту, усмехавшийся, жених Долгошевой – киномеханик, учитель физики и химии, тоже, как и Майя, учительствовавший первый год, ее сверстник, носивший для солидности мягкую, почти пушок, светлую, аккуратно подбриваемую на щеках бородку, с которым Майя была уже знакома по школе, еще две учительницы, приехавшие в прошлом году, агроном, завклубом – восемнадцатилетняя девчонка, закончившая культпросветучилище, и секретарь директора совхоза – толстая перезрелая женщина под тридцать, с угрюмо-саркастическим прищуром маленьких настороженных глазок. Агроном был с женой, говорливой, старше его на несколько лет шебутной бабенкой, всякий раз, когда муж начинал о чем-нибудь говорить, обрывавшей его: «А ты-то уж помолчи, что ты сказать можешь». Пили местную водку и «красненькое» – дешевый, обдиравший горло, словно теркой, портвейн, танцевали под снесенные специально к вечеринке, кто какие мог, пластинки, попробовали петь под гитару, но играть на ней никто толком не умел, стали играть в фанты, но водившая, девчонка-завклубом, подглядев неловко, заказала поцеловать агронома вместо его жены секретарше директора, та заоглядывалась по сторонам, заотнекивалась, краснея, жена агронома вдруг выкрикнула зло: «A чего, только без меня можете?» – и больше уже не играли.

После вечеринки Майю пошел провожать врач, говорил по дороге, нравоучительно усмехаясь, что это вам не Москва, нет, это там легко в клиниках-то, с аппаратурой, папенькиным-маменькиным всяким сыновьям-дочкам, а вот попробовали бы, как они, сельские, у дома полез целоваться, брал ее за плечи и говорил посмеиваясь: «А вы в Ленинском учились, да? А там рядом Первый медицинский, да? Ну так вам не впервой, Майенька, с медиками дело иметь…» Майе были неприятны его постоянное ироническое посмеивание, его желтые редкие усики, она предпочла бы в провожатые учителя физики, но у него, видимо, был уже роман с одной из тех приехавших сюда прошлый год учительниц, она отталкивала врача, порывалась уходить, а он перехватывал ее за талию и снова лез обниматься, расстегивая ей блузку, и все похохатывал: «Майенька, а вы только со столичными медиками, да?» Ссориться с ним она боялась: все-таки врач, заболеешь завтра, к кому пойдешь? – к нему, и избавилась от него, согласившись пойти завтра вместе в кино, но не пошла.

Нагрузка в школе была большая, по пять, по шесть часов в день, да тетради вечерами, да конспекты, и она уставала. Школа да дом, школа да дом – маршрут повторялся с маятниковой однообразностью. Раза два на ее уроки приходила директор, все сорок пять минут писала что-то в большой, как амбарная, кожаной тетради, но замечаний Майе почти не сделала, осталась довольна. Только попросила: «Вы, милая, при всяком удобном случае учите их любить землю. Объясняете материал – и вверните. Такая у нас установка. А то ведь беда. Едут и едут – удержу нет. Десятилетки даже не кончают. Вон еще один, из девятого класса, документы забрал. В Москву у него горит. Там, говорит, заявления до первого октября, я, говорит, решился».

– Это кто же? – спросила Майя. – Кузьмичев? – Она вспомнила сейчас, что два дня назад делала перекличку, дошла до фамилии того мальчика, с отцом которого ездила в райцентр, назвала – и ей выкрикнули со смешком:

– В Москву уехал!

– Заболел? – уточнила Майя.