— Что вы! Да мне и не больно совсем. Подумаешь, тоже…

В больших, выразительных глазах девушки, смотревших на Геннадия с тревогой, мелькнула на секунду смешливая искорка.

— Это вы, наверное, ножом, когда кроили, да?

— Ну, ясно. Задумалась, и раз…

Лидочка начала постепенно осваиваться в незнакомой обстановке. «Не такой уж он страшный, — подумала она. — Даже симпатичный. Жалеет. И вообще так небось не говорят, если арестовывать думают».

— А трудно вообще кроить?

— Учиться надо. Как нож держать, как по лекалу точно вести.

— Что это такое — лекало?

— Ну, господи! — Лидочка улыбнулась. — Лекала не знаете! Его из латуни или картона делают. Потом на шкурку накладывают и ножом обводят. Вот детали шапки и получаются. Сколько в ней деталей, столько и лекал у нас.

С каждым новым вопросом Лидочка отвечала все охотнее и, казалось, начала успокаиваться.

— Ого! Сколько же это лекал надо? — воскликнул Геннадий. — Ведь размеры и фасоны шапок разные. Так, пожалуй, и запутаться недолго в этих лекалах.

— А как же, ясное дело, разные. Только в смену у нас один или два вида шапок идет. Это лекал десять всего. Можно управиться.

— Вы что же, сами их и изготовляете, эти лекала?

Внезапно Лидочку кольнул страх. «Чего это он все про лекала выспрашивает? — холодея, подумала она. — Ой, неспроста. Дознались небось!»

— Не знаю я, кто их делает, — уже совсем другим, враждебным тоном отрезала она.

Геннадий сразу подметил эту новую интонацию. «Что с ней?» — удивился он и решил переменить разговор. Не хотелось разрушать простую и легкую атмосферу их первой встречи.

— А знаете, я ведь вас уже видел, — улыбнулся он. — Вчера в цеху. Понравилось мне у вас там: светло, просторно, цветы кругом.

— Ага, — торопливо откликнулась Лидочка. — Хорошо у нас стало. Особенно, как конвейер пустили. И заработок прибавился.

— Почему же? Ведь работа осталась ручной.

— А успевать стали больше. Носить крой не надо, сам к финишу едет.

— Вот оно что!

Геннадий вспомнил бесконечную гудящую ленту конвейера с металлическими чашками, в которые работницы складывали горки меховых деталей. И на каждой такой чашке стоял красный номер.

— А зачем там номера на чашках? — поинтересовался он.

— Каждая закройщица в свой номер кладет, — не очень охотно пояснила Лидочка. — Чтобы на финише знали. Для учета это.

— Значит, точный у вас учет: известно, кто сколько за день выработал?

И снова страх сжал Лидочкино сердце: этот человек опять коснулся опасной темы. «Господи, долго он меня мучить будет?» — с отчаянием подумала она.

— Точный, очень точный, — чуть не плача ответила Лидочка.

«Опять, — отметил про себя Геннадий. — От самых безобидных вопросов так нервничает. И сразу, как еж, колючая. Всего боится и на откровенный разговор, конечно, не пойдет. Не чувствует она ко мне доверия». Придя к этому неутешительному выводу, Геннадий только для очистки совести, чтобы у Лидочки не возникло каких-либо подозрений, как можно строже и значительней сказал:

— Я вас вызвал, собственно, вот зачем. Что вы знаете о бывшем кладовщике вашей фабрики Климашине? С кем он дружил, как себя вел?

«Так и есть. — Лидочка с облегчением вздохнула. — Значит, верно Мария сказала».

— Ничего я о нем не знаю, — поспешно объявила она.