Но Лидочка, ничего не ответив, круто повернулась и выбежала из кабинета.

Весь день она не могла успокоиться, ее начал вдруг бить озноб, руки дрожали, в голове лихорадочно теснились обрывки мыслей: «Вот… в милицию меня… начинается… Надо Клима спросить, он знает… за что».

Внезапно острая боль пронзила ей руку. Лидочка громко вскрикнула и непонимающими, широко открытыми глазами уставилась на лежавшую перед ней шкурку черного каракуля, всю забрызганную пунцовыми каплями крови.

Опомнилась Лидочка только в медпункте. Тщательно перевязав ей руку, сестра укоризненно сказала:

— Внимательней надо работать, девушка. Видели, какой глубокий порез? Такой нож, как ваш, скорняцкий, — это, знаете, не шутка. Ишь, как побледнела. Ну, ничего, до свадьбы заживет. А сейчас отправляйтесь-ка домой.

Но Лидочка домой не пошла. Она долго без цели бродила по городу, зябко уткнув лицо в воротник шубки и следя глазами, как в неподвижном морозном воздухе медленно кружились снежинки.

Что же ей делать теперь? И зачем ее вызывают? Неужели из-за этого Климашина? Ведь она его почти не знала. А вдруг ее вызывают, чтобы арестовать? Вдруг узнали что-нибудь? Ох, тяжело, невозможно больше жить с таким страхом на душе. Все скрывать, от всех. От Клима даже.

С той ночи, когда он ее провожал, когда она вдруг так начала плакать и чуть не призналась ему во всем, он стал самым лучшим для нее, самым близким. И разве могла она тогда все ему рассказать? Нет, нет, ни за что! И теперь не расскажет. Ему хорошо: он честный. А она? Что они с ней сделали! Деньги! А на черта ей сдались их деньги, если она не может смотреть теперь Климу в глаза? И не прошлого ей стыдно: прошлое он знает, за прошлое он ее простил, она это видит. А вот простит ли теперь, если узнает? Нет, не простит. Прошлое — это была беда, а теперешнее хуже… Преступление!

Лидочка даже вздрогнула, произнеся про себя это страшное слово. И если ее арестуют, Клим даже не посмотрит на нее больше. Нет, нет! Она не хочет этого, она боится, она никому ничего не скажет. Просто не будет брать эти проклятые лекала, не будет…

Вот и сегодня не взяла и не шила тех шапок. И Мария не забрала ее карточки на финише. Что же теперь будет? Ведь Мария непременно пойдет к Свекловишникову. А он велел ее слушаться, иначе… расскажет о той шкурке. Расскажет? Лидочку неожиданно охватила злость. Пусть только попробует! Она тоже расскажет!..

В указанный час Лидочка, держа в забинтованной руке пропуск, с замиранием сердца подошла к двери кабинета на четвертом этаже большого здания у Петровских ворот.

В кабинете ее ждал Ярцев.

Много надежд связывал Геннадий с этим допросом. Он правильно сказал тогда Климу: девушка просто запуталась. Ей надо помочь. Тем более, что ее мучит совесть. И все-таки начинать с откровенного разговора нельзя, в этом Геннадий был убежден. К такому разговору можно приступить только тогда, когда Голубкова почувствует к нему полное доверие, когда поймет, что он желает ей добра и что нет у нее другого выхода, что это единственный путь к спасению. Но как ей объяснить?

В дверь нерешительно постучали.

— Войдите!

Вошла Лидочка.

Геннадий сдержанно, но приветливо улыбнулся ей, попросил сесть, и она робко опустилась на самый краешек стула.

— Давайте познакомимся, — просто сказал Геннадий. — Моя фамилия Ярцев. А что это у вас с рукой?

— Порезалась.

— Больно, да?

— Не очень, — слабо улыбнулась Лидочка.

— Эх, не вовремя я вас, наверно, пригласил, — с искренним огорчением произнес Ярцев.

— Что вы! Да мне и не больно совсем.