— Да ты не бойся, — подбодрил его Плышевский. — Если он скандалить начнет, ко мне посылай.

Захаров молчал. Плышевский бросил на него обеспокоенный взгляд и резко спросил:

— Ну, чего молчишь?

— Нельзя так делать, — еле слышно проговорил Захаров, не поднимая головы.

— Можно, — сухо возразил Плышевский и уточнил: — В отдельных случаях можно, если интересы производства требуют.

— Не могу, — чуть не плача, ответил Захаров, — не выдержу я!

— Эх, заячья у тебя душа! «Не могу», «не выдержу»! Тебе же добра желаю.

Никогда еще этот ничтожный человек не вызывал у Плышевского такого презрения и такой ненависти.

А Захаров неожиданно для самого себя успокоился. Он вдруг понял, что есть, оказывается, предел его собственной робости и послушания, перейти за который он попросту не может. Захаров до сих пор даже не подозревал в себе ничего подобного, и это внезапное открытие вызвало у него прилив совершенно несвойственной ему прежде отчаянной решимости.

— Душа у меня, Олег Георгиевич, не заячья, — тихо, но убежденно сказал он. — Просто она подлости не принимает.

Плышевский удивленно поднял брови и испытующе посмотрел на своего главного механика: уж где-где, но здесь он никак не предполагал встретить сопротивление.

— Так вот ты как рассуждать начал, Герасим Васильевич? Не ожидал. А я-то думал, что мы с тобой сработались, понимаем друг друга с полуслова.

— Я тоже так думал, — спокойно ответил Захаров.

И тут Плышевский вдруг почувствовал, что становится опасно вести дальше подобный разговор с этим странным, так неожиданно заупрямившимся человеком.

— Эх, Герасим Васильевич, — огорченно вздохнул он, — на этот раз ты действительно меня не понял. Мне лично Привалов не мешает и мешать, как ты понимаешь, не может. Но показалось мне, что ты с ним намучаешься. Если ошибаюсь, то и слава богу. В таком случае считай, что разговора у нас не было. — И он с подкупающим добродушием прибавил: — А если в чем моя помощь потребуется, помни, я всегда тебе ее окажу.

— Спасибо, Олег Георгиевич, — с достоинством ответил Захаров. — Запомню.

Он ушел из кабинета главного инженера, впервые в жизни убедившись, что не покорностью, не услужливостью, а смелостью и твердостью можно и нужно завоевывать себе место в жизни и уважение людей. Это была первая победа над самим собой, за которой неминуемо теперь должны были последовать новые открытия и новые победы.

Одновременно какое-то незнакомое, теплое чувство возникло у него к Привалову. Так бывает всегда по отношению к тем, кому ты помог, кому сделал добро. И это замечательное качество человеческой души тоже впервые ощутил Захаров.

Плышевский даже не подозревал о столь неожиданных результатах своего разговора. Он проводил главного механика злым взглядом и, когда захлопнулась за ним дверь, поднялся с кресла, потянулся до хруста в костях и принялся нервно расхаживать из угла в угол по кабинету.

У комиссара Силантьева Сергей застал Зотова и Гаранина. Он подсел к Косте и бросил на него короткий вопросительный взгляд, но тот в ответ лишь еле заметно пожал плечами.

С минуту все сидели молча. Наконец Силантьев провел рукой по гладко зачесанным седым волосам, вынул изо рта незажженную трубку и сердито сказал:

— Ну-с, поздравляю. Дело Климашина получает новый, совсем уже неожиданный оборот. В прокуратуру поступило письмо от начальника главка Чарушина. Нешуточная жалоба на нас, дорогие товарищи.

— Похоже, вместо благодарности схватите по взысканию, — проворчал Зотов.