|
Живо припоминаю злорадство, с каким он выговаривал эту фразу - гениальную, если верить лысому очкастому ублюдку. Мы скандировали ее, разбирали по членам предложения и частям речи, мы бесконечно повторяли ее за ним, мы глотали ее, как рыбий жир, пережевывали, как таблетки от поноса, как и он, открывая рты во всю ширь, и по пять дней в неделю год за годом, уподобляясь вконец заезженной граммофонной пластинке, дублировали чудо - пока в один прекрасный день Вергилий не иссяк и не убрался навсегда из нашей жизни. Однако каждый раз, когда очкастый ублюдок разевал пасть и с его губ с невероятной медлительностью сползала эта фраза, мое сигнальное устройство с завидной оперативностью регистрировало другую, воплощавшую для меня тогда самое главное: "Который час?" Скоро - математика. Скоро - большая перемена. Скоро - умываться... У меня ____________ * "Изредка видны пловцы средь широкой пучины ревущей..." (лат.) - ставшая нарицательной фраза из книги первой "Энеиды" Вергилия (пер. С. Ошерова). 534 нет и тени сентиментального пиетета перед Вергилием и его треклятым "Rari nantes in gurgite vasto". Готов хоть сейчас заявить под присягой - и не краснея, не заикаясь, не подавая никаких признаков смущения, стыда или запоздалой вины, - что всегда считал (да и ныне не склонен менять свое мнение): и тысяча Вергилиев не стоит одной большой перемены, проведенной в школьном клозете. На переменах мы оживали. На переменах нас, благонравных и желторотых, словно подменяло: хлопая дверьми, ломая запоры, мы перебегали из кабинки в кабинку. Со стороны могло показаться, что нас скопом поразило буйной горячкой. Бомбардируя всех и вся объедками съестного, мы орали, визжали, сквернословили, ставили друг другу подножки, назидательно приговаривая: "Rari nantes in gurgite vasto". Шум стоял такой оглушительный, а урон от наших проказ бывал такой ощутимый, что всякий раз, как мы, желторотые и благонравные, нестройной ватагой устремлялись в клозет, за нами туда же следовал преподаватель латыни, а в его отсутствие - учитель истории. Ну и гримасы же корчили эти зануды, чинно стоя с аккуратными сэндвичами в руках и героически пытаясь сохранять спокойствие в бедламе, учиненном нашей ордой. А едва случалось им выйти на минутку за дверь вдохнуть свежего воздуха, как мы, изо всех сил надрывая глотки, принимались горланить песни - вещь формально не запрещенная, но, понятное дело, заставлявшая наших очкастых менторов (им ведь тоже время от времени приходилось пользоваться уборной!) исходить лютой завистью. О, незабываемые перемены в клозете! Им я обязан тем, что узнал Боккаччо, Рабле, Петрония, "Золотого осла"*. Можно смело сказать: все лучшее, что мне довелось прочесть, я прочел, сидя на унитазе. На худой конец, мог сгодиться "Улисс"** или детектив. (Впрочем, в "Улиссе" есть пассажи, которых и не прочтешь иначе как на толчке - если, разумеется, хочешь сполна насладиться их содержанием.) Упоминаю об этом не для того, чтобы принизить писательский дар его создателя. Как раз напротив: это лишь еще теснее сближает его с Абеляром, Петраркой, Рабле, Вийоном, Боккаччо - всем этим кругом подлинных, Жизнерадостных творцов, никогда не останавливавшихся ___________ * Широкоизвестный роман римского писателя II в. н.э. Апулея. ** Роман англо-ирландского прозаика Джеймса Джойса (издан в 1922 году), справедливо считающийся библией западного литературного авангарда XX столетия. Долгие годы подвергался Цензурным преследованиям по соображениям общественной благопристойности, как и сочинения Г. |
