Ездить по ночам она тоже не любит, так что когда они выбираются за пределы кольца М25, остается только одно — взять где-нибудь номер на двоих. Система «постель и завтрак» их не устраивает, потому что Эл не дотянет до завтрака, так что они предпочитают гостиницы, в которых готовят ночью. Иногда они берут готовые бутерброды, но Эл не видит ничего веселого в том, чтобы сидеть в четыре утра в гостиничной кровати и ковыряться пальцем в треугольной пластиковой коробке, пытаясь выудить кусок размякшего хлеба. В гостиничных номерах так много печали, впитанной обивкой, так много одиночества, вины и сожаления. И призраков тоже много: усатые горничные, ковыляющие по коридорам на больных ногах, пьяные ночные портье, сгоревшие на работе, постояльцы, утонувшие в ваннах или умершие от удара в постелях. Перед тем как войти, Элисон останавливается на пороге и принюхивается к атмосфере, вдыхает ее, и глаза ее неуверенно обшаривают комнату. Не раз Колетт приходилось пулей лететь вниз, к стойке администратора, и просить другой номер. «Что-то не так?» — спрашивали ее (иногда добавляя «мадам»), и Колетт, напряженная от враждебности и страха, отвечала: «А вам какое дело?» Она всегда с блеском выполняла свою миссию: спровоцируйте ее, и она выплеснет не меньше агрессии, чем девица в безрукавке цвета хаки.

Элисон предпочитает отели новые и безликие, принадлежащие какой-нибудь солидной сети. Она ненавидит историю: если только ее не показывают по телевизору, надежно упрятав за стекло. Она не скажет «спасибо» за ночь в комнате со стропилами. «Черт бы побрал семейные гостиницы», — утомленно выдала она как-то раз, битый час сражаясь со старым трупом в простыне. Мертвые все таковы: дай им клише, и они уцепятся за него. Им нравится досаждать живым, портить их сладкий сон. Они пинали Эл и ныли, пока у той не начинали болеть уши, они трещали у нее в голове, и бывали вечера, такие, как сегодняшний, когда ее голова словно колыхалась на мягком стебле шеи.

— Кол, — простонала она, — будь хорошей девочкой, поищи в сумках, может, найдешь мой лавандовый аэрозоль. Голова раскалывается.

Колетт опустилась на колени и поискала где велено.

— Та женщина в самом конце, та пара с выкидышем — урони булавку, и то слышно было бы.

— «Найдешь булавку — подбери и тем удачу примани». Так говорила моя мама. Но у меня никогда не получается. Находить булавки. Или деньги на улице, — призналась Эл.

Это потому, что ты такая толстая, что собственных ног не видишь, подумала Колетт. Вслух она спросила:

— Как ты проделала ту штуку с именем? Когда ты распиналась насчет материнской любви, меня чуть не стошнило, но, надо признать, в конце ты всех сделала.

— Алистер? Ну конечно, если бы его звали Джон, ты бы меня не похвалила. Сказала бы, что это одна из моих удачных догадок. — Она вздохнула. — Послушай, Колетт, что мне тебе ответить? Парень стоял там. Он знал, как его зовут. Как и большинство людей.

— Мать, она, наверное, повторяла его имя в уме.

— О да, я могла выудить его у нее из головы. Я знаю, это твоя теория. Чтение мыслей. О боже, Колетт. — Эл скользнула под покрывала. Закрыла глаза. Голова ее вновь упала на подушки. — Думай что хочешь, если тебе так проще. Но ты должна признать, что иногда я говорю людям вещи, которые им еще предстоит узнать.

Она ненавидела эту фразочку Эл: «Думай что хочешь, если тебе так проще». Как будто она ребенок и ей рано знать правду. Эл лишь казалась глупой — это было частью ее игры.