|
Потягивая чай, она открывала жалюзи, за которыми лил дождь Домашних графств или пресно светило солнце. Эл стучала в дверь, чтобы ее впустили — в таких местах всегда только один ключ, — и входила, толстая, обожравшаяся яиц-пашот. Она бросала критический взгляд на сумки и принималась, устыдившись, наводить на своей кровати видимость порядка, поднимая одеяла с пола и тихо чихая в процессе. Колетт лезла в свою сумку и бросала Эл антигистамины. «Воды», — просила Эл, сидя, словно до смерти устала, посреди жалких результатов своего труда. Потом говорила: «Стащи у них шапочки для душа», потому что, как утверждала она, «в наши дни эти штуковины не достать, сама знаешь, а их вполне можно использовать по два раза». Так что Колетт возвращалась в ванную, чтобы прикарманить шапочки для душа — шампуни и обмылки они оставляли, тут они вовсе не были скаредны или мелочны. И в голове у нее крутилось: уже 8.30, а Морриса нет, стащи шапочки для душа, посмотри за дверью ванной, 8.31, а его нет, выйди из ванной с жизнерадостной улыбкой на лице, кинь ворованные шапочки в сумку, выключи телевизор, спроси, ну что, пошли, что ли, 8.32 и Эл встает, 8.32, она бредет к зеркалу, 8.33, она перекладывает влажные чайные пакетики с блюдца в грязные чашки, Эл, говорит Колетт, что ты делаешь, давай поехали, ну пожалуйста… а потом она видит, как плечи Эл напрягаются. Не действия ее и не слова — грохот и проклятия, слышимые одной лишь Эл, вот что сообщает ей о приходе Морриса.
Это одна из немногих радостей в жизни Колетт — то, что он не всегда остается на ночь, когда они вне дома. Соблазны незнакомых городков слишком сильны для него, и это ее работа — находить для Морриса незнакомые городки. Он с легкостью уходит миль на пять от гостиницы. Его плотные кривые ножки неутомимы. Но придорожные мотели он не любит, бухтит, что там нечего делать, и обычно усаживается в углу номера, раздосадованный. Эл заорет на него, чтоб подобрал ноги, замолчит, и вид у нее будет разъяренный — Колетт останется лишь догадываться, чем он там занимается. Он жалуется также, если до вечерних развлечений ему приходится добираться на автобусе или попутке. Он говорит, что хочет быть уверенным, что, если понадобится, сможет вернуться через двадцать минут после закрытия баров. «Что он имеет в виду, если понадобится? — спросила как-то Колетт. — Что случится, если ты расстанешься с Моррисом? Ты умрешь?» О нет, ответила Эл, просто он обожает командовать. Я не умру, и он тоже. Хотя он уже умер, разумеется. И похоже, в те ночи, когда он развлекался в компании других подонков и забывал вернуться домой, ничего страшного с ним не случалось. Весь следующий день они обречены были терпеть его пивные шуточки и подцепленные фразочки. Только начав работать с Эл, она не понимала насчет Морриса. Как она могла? Это выходило за пределы ее опыта. Она надеялась, что он просто свалит одной прекрасной ночью и больше не вернется; что с ним произойдет несчастный случай, его стукнут по голове, у него отшибет память и он не сможет найти обратную дорогу. Даже сейчас она часто думала, что, если сможет выгнать Эл из номера до роковой половины девятого, они перехитрят его, умчатся домой, оставив его позади, а он будет ругаться и богохульствовать, бродить среди машин на парковках, наклоняться и вглядываться в автомобильные номера. Но почему-то, как бы она ни старалась, они ни разу не опередили его. В последний момент, перетягивая свою тушу ремнем безопасности, Эл замирала. Моррис, говорила она, и защелкивала ремень. Если бы Моррис был жив, как-то сказала ей Колетт, и вы были бы женаты, ты бы легко избавилась от него — развелась бы, и все. А если бы он и после развода доставал тебя, ты могла бы обратиться к адвокату и подать в суд. Ты могла бы добиться, чтобы ему запретили приближаться к тебе ближе чем на пять миль, например. Эл вздохнула и сказала, что в мире духов все куда сложнее. |
