Эл редко говорила о смерти. Когда они только начали работать вместе, Колетт думала, что словечко-другое должно соскользнуть, хотя бы потому, что Эл изо всех сил старается избежать этого. Иногда так и получалось; но в основном Эл говорила о переходе, она говорила о духах, она говорила о переходе в мир духов, то скучное царство, ни холодное ни жаркое, ни холмистое ни плоское, где мертвые, каждый в расцвете сил, заплутав в вечном полудне, проводят годы, в течение которых ни хрена не происходит. Мир духов, как Эл описывает его клиентам, это сад, или, точнее, некое общественное место на открытом воздухе: никакого мусора, совсем как в старомодных парках, и где-то вдалеке, за маревом, просматривается эстрада. Здесь мертвые рядами сидят на скамейках, семьи чинно гуляют по гравийным дорожкам между клумбами, где ни единого сорняка, лишь напоенные солнцем цветы покачивают головками, источающими аромат одеколона, а по лепесткам их ползают пушистые, смышленые, безобидные пчелы. Мертвые определенно попахивают пятидесятыми или, может быть, началом шестидесятых, они опрятны, и респектабельны, и не воняют фабриками — словно родились после изобретения нейлоновых рубашек и внутренней канализации, но до сатиры, и уж точно до секса. Вечные кубики льда (необычных форм) звенят в их бокалах, поскольку век заморозки уже наступил. Они устраивают пикники, где едят серебряными вилками — исключительно для удовольствия, ибо никогда не чувствуют голода и никогда не толстеют. Ветра не дуют там, лишь ласковый бриз, температура держится в районе умеренных 71° F — это английские мертвые, и шкала Цельсия у них пока не в ходу. На пикниках все делится по-братски. Дети никогда не ссорятся и не разбивают коленки: что бы ни происходило с ними на земле, теперь физические травмы исключены. Ни солнце не печет их днем, ни луна — ночью; никаких покраснений или веснушек, никаких изъянов, которые летом делают англичан столь неэлегантными. Всегда воскресенье, но магазины открыты, хотя никому ничего не нужно. Звучит тихая мелодия, на Баха не слишком похоже, возможно, Воан-Уильямс, и на ранних «Битлз» тоже смахивает; птички подпевают музыке в изумрудных ветвях вечнозеленых деревьев. У мертвых нет чувства времени, нет четкого чувства места, они за гранью географии и истории, говорит она своим клиентам, пока кто-нибудь вроде нее не настроится на их волну. Среди них нет ни стариков, ни больных, ни слишком юных. У всех свои зубы — или дорогие протезы, если свои были некрасивы. Их поврежденные хромосомы пересчитаны и перетасованы в правильном порядке; даже у ранних выкидышей нормальные легкие и целая шапка волос. Разрушенные печени заменены на здоровые, так что их владельцы еще не выпили свой последний стаканчик. Больные легкие вдыхают дым личных сигарет Боженьки с низким содержанием смол. Перси с раковыми опухолями спасены из мусорных контейнеров хирургов и цветут, словно розы, на грудных клетках призрачных дам.

Эл открыла глаза.

— Кол, ты здесь? Мне снилось, что я есть хочу.

— Позвонить, чтоб сэндвич принесли?

Она задумалась.

— Раздобудь мне ветчины на сером хлебе. Из непросеянной муки. Капельку горчицы — французской, а не английской. Дижонской — скажи, что она в буфете слева, на третьей полке. Спроси, сырная тарелка у них есть? Я бы не отказалась от ломтика бри и гроздочки винограда. И еще пирожное. Не шоколадное. Кофейное, может быть. Грецкие орехи. У него сверху грецкие орехи. Два по краям и один в центре.

По ночам Эл вылезала из постели, ее гигантский силуэт заслонял свет, сочившийся через окно из двора отеля; сия внезапная темнота и пробуждала Колетт, она поворачивалась и видела очертания Эл в шифоне и кружевах на фоне мерцания ночника.