— Нам не следует отнимать у вас время, — сказал Аллейн, — однако прежде чем мы уйдем, я хотел бы задать вам один не совсем обычный вопрос.

— Какой?

— Я знаю, вы убеждены, что ни слуга-нгомбванец, ни охранник — «млинзи», не так ли? — ни в чем не виноваты.

— Я в этом уверен.

— И вы считаете также, что миссис Кокбурн-Монфор ошибается, думая, что напавший на нее человек был африканцем?

— Она глупая, истеричная баба. Я и гроша не дам за то, что она говорит.

— Имелась ли у них — у Кокбурн-Монфоров — причина питать неприязнь к вам или к послу?

— О да, — мгновенно ответил Громобой. — У них имелась такая причина и я не сомневаюсь, что она имеется и теперь. Хорошо известно, что полковник, приложивший руку к созданию наших вооруженных сил, рассчитывал занять в них высокий пост. Полагаю, что на самом деле ему мерещился едва ли не самый высокий. Однако, как вы знаете, проводимая мною политика состояла в том, что на ключевых постах должны находиться представители моего народа. Я думаю, что полковника это привело в ярость и он, сам того не очень желая, подал в отставку.

И Громобой — с таким выражением, словно эта мысль только что пришла ему в голову — добавил:

— Во всяком случае, он спился и больше не мог выполнять ответственных обязанностей.

— Но на прием их все-таки пригласили?

— О да! Это был вполне уместный жест. Нельзя же было сделать вид, будто полковника попросту не существует. Так в чем же состоит ваш необычный вопрос, дорогой мой Рори?

— Вопрос простой. Подозреваете ли вы кого-либо — конкретно — в убийстве вашего посла?

Вновь последовало хорошо памятное Аллейну движение прикрывающих глаза век. Громобой промолчал очень долгое время, но в конце концов сказал:

— У меня нет на этот счет никаких мыслей, кроме одной — я абсолютно уверен в невиновности «млинзи».

— Кто-нибудь из гостей в шатре?

— Определенно нет.

— Ну что ж, и на том спасибо, — сухо сказал Аллейн.

— Мой дорогой мальчик! — Аллейн ожидал услышать один из взрывов громобоева смеха, но тот взамен ласково тронул Аллейна за плечо и взглянул ему в глаза с такой тревогой и любовью, что Аллейн почувствовал себя странно растроганным.

— Разумеется, гости тут не при чем, — произнес Громобой. — И это все, что я могу сказать.

— В таком случае… — Аллейн глянул на Фокса и мистера Уипплстоуна, и те немедленно отвесили прощальные поклоны.

— У меня тоже имеется вопрос, — произнес Громобой, заставив всех замереть. — Мое правительство желает, чтобы здесь, в нашем посольстве висел мой портрет. Я хочу официально попросить вас, чтобы ваша жена приняла этот заказ.

— Я передам ей, — стараясь скрыть изумление, сказал Аллейн.

Уже у дверей он прошептал своим спутникам:

— Я догоню вас через минуту.

И когда они вышли, сказал:

— Я вот о чем хотел попросить. Будь поосторожнее, ладно?

— Разумеется.

— В конце концов…

— Тебе не о чем тревожиться. С моим «млинзи» у дверей я могу спать спокойно.

— Ты что, хочешь сказать?..

— Конечно. Это его привилегия, он чрезвычайно ею дорожит.

— Ради всего святого!

— Кроме того, я запру дверь.

Аллейн почувствовал, что того и гляди расхохочется.

Все трое молча добрели до своего временного кабинета.