— Я страшно виноват, — сказал Саша, и в этот момент он больше походил на мальчика, чем на взрослого молодого человека. — Это я вызвал его сюда. Я хотел, чтобы он был здесь. Теперь Ивешка злится на меня: она действительно не собиралась никоим образом влиять на тебя.

Петр взглянул на дверь, и невзирая на недомогание в желудке, подумал о том, что сейчас, за этой дверью, Ивешка должно быть старается унять свой непокорный нрав.

Но он обычно противился тому, чтобы чувствовать себя обязанным перед колдуньей-женой только лишь за то, что она не утопила его в реке, и ненавидел самого себя за то, что был зол на Сашу из-за его намерений доставить Петру самую приятную и лучшую в мире радость.

Вернуть или принять ворованную лошадь… Ведь вполне очевидно, что, судя по гладким бокам, Волк за эти более чем три года успел приобрести нового хозяина.

— Я думал только о том, как сделать тебя счастливым, — сказал Саша тихим голосом. — Я действительно этого хотел. Мне казалось, что тебе не хватает именно лошади, и я должен был позаботиться о ней.

— Кто это сказал, что я несчастлив? — пробормотал Петр, раздумывая над тем, отважиться ли ему войти в дом прямо сейчас. — Вешка! Выйди сюда! Что я сделал, ради Бога, объясни мне?

Второй его мыслью было не подниматься на крыльцо прямо сейчас. Он не хотел подниматься на крыльцо, он не хотел открывать эту дверь и разговаривать со своей женой, потому что она была не вполне здравомыслящей в этот момент: она была страшно недовольна собой из-за того, что первый раз проявила своеволие и эгоизм, приведшие ее в бешенство. Будучи русалкой, она делала самые ужасные вещи, но теперь она имела и тело и сердце, которые часто доставляли ей неприятности, и очень часто она поступала неправильно и нехорошо в случае каких-либо неожиданностей или тогда, когда происходило что-то, не совпадающее с ее желаниями. Больше всего неприятностей ей доставляли взаимоотношения с этим восемнадцатилетним мальчишкой, который помешался на ее отце, и все это почти вслепую обрушивалось на Петра и с такой силой, что иногда даже замирало дыхание. Его жена была действительно не в себе.

— Боже мой. Петр склонил голову на перила, не сходя с деревянного помоста, в то время как Саша нес какой-то вздор о том, что он не представляет, почему часть его желаний, касающаяся лошади, сработала, а вторая часть, касающаяся счастья Петра, шла и вкривь и вкось.

— Здесь нет твоей ошибки, — сказал Петр, глядя на сумеречный свет над макушками деревьев, на забор, на черного Волка, который задумчиво принюхивался к чему-то в направлении сада. — Здесь нет вообще ничьей ошибки, если только кто-то из бояр со своей стражей не придут сюда искать его. Кто знает, кто купил его после меня? Ведь у меня оставалась масса кредиторов.

— Извини! Мне так жаль.

— Саша, клянусь тебе, что я очень рад этой лошади, и я не понимаю, почему кто-то должен быть в плохом настроении, я не знаю, почему моя жена не желает ни о чем говорить со мной, за исключением, пожалуй, капусты.

— Я этого не знаю, — сказал совершенно подавленный Саша. — Петр, я…

—… прошу прощенья — я знаю что ты скажешь именно это. Но за что? Ради Бога, что здесь есть такого, о чем кто-то должен беспокоиться и терять рассудок? Моя прежняя лошадь вновь вернулась ко мне. Так чем же она недовольна?

— Потому что ты не знаешь, что могло случиться!

— Потому что ты и не намеревался ничего желать! Иногда разумный человек просто ощущает свою правоту. — И еще потому, что лошадь вытоптала ее сад. Тут он закричал в сторону дома: — Ивешка, ради Бога, здесь все только и делают, что жалеют о твоем саде! Мне не пришло в голову, что ты хотела, чтобы в первую очередь я подошел к тебе, но ведь это не преступление, Ивешка, я совсем не сумасшедший, клянусь, что нет, и я прошу прощенья, что не заметил тебя! Я обязательно заметил бы, если бы меня неожиданно не отвлекла лошадь!

Тишина.