Окидываю его долгим взглядом.

Захаров фыркает:

Скажи, ты же не мучился вопросом, не я ли подстроил гибель твоего отца в аварии? Думаю, ты для этого слишком хорошо меня знаешь. Если бы я убил человека, который, как мне известно, меня обокрал, то сделал бы этот случай показательным. Все бы обязательно узнали, кто стоит за его смертью. Но я ни на миг не подозревал твоего отца. Он был мелким воришкой, вовсе не алчным. Вот насчет твоей матери я задумывался, но потом отмел эту мысль. Как выясняется, зря.

Быть может, он знал, что скоро умрет,

говорю я. — Может, считал, что камень сохранит ему жизнь. Как Распутину. Как вам.

Не знаю никого, кому бы не нравился твой отец — а если он и правда боялся, то наверняка отправился бы к Дези. — Дези — это мой дед. Даже странно слышать его имя, а не фамилию. Даже забыл, что оно у него есть.

Думаю, мы никогда этого не узнаем,

отвечаю я.

Мы долго смотрим друг на друга. Интересно, кого он видит, глядя на меня: отца или маму? Потом его взгляд останавливается на чем-то еще.

Поворачиваюсь. Лила в своей узкой юбке, ботинках и атласной белой блузке стоит на лестнице. Она улыбается нам, но один уголок ее губ ползет вниз, отчего выражение лица кажется странным.

Можно Касселя на минутку?

Направляюсь к лестнице.

Только верни его целиком,

окликает Лилу отец.

Комната Лилы в точности такая, как можно было ожидать, но я не представлял ничего подобного. Я был у нее в общежитии в Уоллингфорде и, наверное, решил, что здесь будет нечто вроде усовершенствованной версии той спальни. Я не учел состоятельности ее семьи и их любви к импортной мебели.

Комната просто огромна. На одном конце стоит очень длинная светло-зеленая бархатная кушетка, возле нее — туалетный столик с зеркалом. Блестящая поверхность столика завалена множеством кисточек и открытых коробочек с пудрой и тенями.

С другой стороны, возле окна висит зеркало в тяжелой резной раме, на его серебристой поверхности виднеются пятна, выдающие возраст. Рядом с зеркалом — кровать Лилы. Изголовье с виду старое, французское, вырезанное из какого-то светлого дерева. На кровати снова атлас — покрывало и бледно-желтые подушки. Переполненная книжная полка заменяат прикроватную тумбочку; помимо книг на них стоит золотистая лампа. С потолка свисает массивная позолоченная люстра, украшенная сверкающими кусочками хрусталя.

Старомодная комната старлетки. Единственное, что сюда не вписывается — кобура с пистолетом, которая свешивается с края туалетного столика. Ну, и еще я.

Мельком гляжу на свое отражение в зеркале. Черные волосы взъерошены, будто я только что встал с постели. В уголке губ красуется ссадина, на виске шишка.

Лила вводит меня в комнату и останавливается, словно не зная, что делать дальше.

Ты как? — Спрашиваю я, проходя и садясь на кушетку. Наверное, в остатках паттонова костюма я выгляжу до ужаса нелепо, но переодеться не во что. Сбрасываю с плеч пиджак.

Лила поднимает брови:

Хочешь знать, все ли у меня хорошо?

Ты убила человека,

говорю я. — А перед этим сбежала от меня, когда мы… думал, что ты, возможно, расстроилась.

А я и расстроилась. — Она долго молчит. Потом начинает расхаживать взад-вперед. — Даже не верится, что ты произнес такую речь. Не верится, что ты едва не погиб.

Ты меня спасла.

Да! Именно! — Лила осуждающе тычет в меня пальцем. — А если б нет? Если бы меня там не было? Если бы я не догадалась, что это ты? Что, если бы федеральный агент решил, что у кого-то еще есть еще больший зуб на Паттона, чем у моего отца?

Я…,

втягиваю воздух, а потом медленно выдыхаю.