— Хорошо, — ответил Ким. — Полагаю, на этом нашу встречу можно считать завершенной.

Он был уже почти у дверей, когда немец вновь обратился к нему: время он рассчитал превосходно.

— Еще один вопрос, — голос его, хотя и негромкий, словно разрезал пространство. — В последнем отчете Танго вы упомянули некоего Трейси Ричтера, по-моему так зовут того человека, который выполняет для вас определенные расследования.

— Совершенно верно, — сдержанно ответил Ким. — И что из этого следует?

Глаза немца блеснули — в них Ким увидел едва сдерживаемое торжество:

— Ввиду расширяющегося спектра наших действий и более прямого нашего в них участия, мы должны избавиться от всех посредников, ибо в будущем мы не имеем права дать кому-либо возможность выйти на наш Совет.

— Не могли бы вы уточнить?

Немец в упор глядел на Танго.

— Я имею в виду вот что. Если необходимость в его услугах исчерпана, избавьтесь от него сейчас же. Если же его услуги еще потребуются, избавьтесь от него, как только нужда в них отпадет. Только таким образом вы сможете полностью отработать вашу новую ставку.

Когда двери лифта затворились, Ким откинулся на отбитую мягкой тканью стенку и постарался нормализовать дыхание. Глаза его были закрыты, он продолжал лихорадочно размышлять. Он думал о Трейси, о том, насколько важен для него этот человек. Трейси обладал уникальной способностью проникать в лагерь врага, и вряд ли эта способность исчезла с годами, думал Ким.

Вот почему Киму так нужен был Трейси, и вот почему он не мог "устранить его по приказу Совета. Все это было глубоко личным, но варвары, собравшиеся в конференц-зале, никогда бы этого не поняли. Он глянул на часы. Как раз сейчас Трейси должен получить полную порцию информации, которую могли дать посмертные снимки Джона Холмгрена. Ким натянул тетиву. И Трейси помчится к цели, как выпущенная из лука стрела.

Ким смотрел на Трейси под совершенно иным углом, не таким, как все остальные. Трейси был единственным, кто видел его, Кима, слабость. В тот миг, в джунглях Камбоджи, их отношения изменились раз и навсегда. Трейси был свидетелем стыда Кима, и отношение к нему было у Кима особое: он превратился для него в смертельного врага, перед которым, однако, он был в неоплатном долгу. И эта мысль не давала ему покоя.

Но, несмотря на свою ненависть, Ким в глубине души знал еще кое-что: во всем мире у него не было друга, не было человека, которому он мог бы довериться полностью, который мог целиком его понять. Кроме Трейси Ричтера.

Трейси считал, что когда-нибудь Туэйт действительно должен будет это понять, но вслух сказал иное:

— И нам это не чуждо. Гордость — сугубо человеческое чувство. И сугубо человеческая слабость. Без нее мы все были бы одинаковыми, похожими друг на другу. Нет людей, полностью лишенных самолюбия.

Туэйт внимательно разглядывал собеседника. Виски несколько оживило его, на лицо вернулись естественные краски, но Трейси видел, как за несколько часов постарел Туэйт: морщины стали глубже, глаза ввалились, под ним залегли тени.

— Да, конечно, все мы человеки, но то, что ты сделал... Господи, я это никак из головы выкинуть не могу, — он снова отпил из стакана.

Руки у него уже не дрожали. Сразу же после того, что случилось, Трейси вызвал полицию. Туэйта забрала «скорая помощь», полицейские обрушили на Трейси град вопросов. Они внеслись к Трейси вполне благожелательно: тот, кто избавил общество от такой скотины, как Антонио, оказал обществу огромную услугу. Так они прямо и сказали.

Рана Туэйта оказалась менее опасной, чем можно было предположить на первый взгляд, хотя Туэйт и потерял много крови.