— К счастью, нож скользнул по ребрам, — мелодичным голоском объяснил молодой врач-пакистанец.

— Теперь я вижу, что недооценивал тебя, — произнес Туэйт. Они пили уже по третьему стакану виски, и язык у него слегка заплетался. Туэйт ни в какую не хотел возвращаться, и они отправились в Чайнатаун, ресторанчики и бары которого работали до поздней ночи.

Трейси знал одно местечко на Пелл-стрит, полуподвальчик, где было темно и прохладно даже в летний день. Казалось, единственным источником света здесь были покрытые великолепным китайским лаком стены.

Они заняли столик в дальнем углу. Поначалу в зале сидела группа из Нью-Джерси, они громко болтали и поглощали огромное количество пищи. Теперь кафе опустело, повара уселись наконец за позднюю трапезу за большим круглым столом. Они ели окуня, запеченного с водорослями, и жареные в масле креветки, пили из стаканов для воды виски и громко о чем-то переговаривались, тыча друг в друга палочками для еды.

— Я думал, что ты обыкновенный ублюдок-чистоплюй, — говорил Туэйт, — который только выделывается. Господи, как же я тебя ненавидел, — Туэйт пьяно мотнул головой. — Но все оказалось не так, — он стукнул пустым стаканом по столу, один из служащих подскочил и вновь его наполнил. Глаза Туэйта налились слезами, и он, чтобы скрыть это, потер своей огромной ручищей лицо. — Боже мой, я не могу поверить, что их больше нет, — с трудом произнес он. — Вот просто так, — он щелкнул пальцами, — были — и нет. В одно мгновение. Я даже не успел сказать им ни одного слова, объяснить... — он отвернулся, и Трейси показалось, что Туэйт сейчас потеряет сознание.

— У меня умирает отец, — сказал Трейси, — я это знаю, и он это знает. И все-таки у нас с ним еще есть время, понимаешь... Иногда мне даже кажется, что много времени... — Туэйт все еще сидел, полуотвернувшись. Официант принес свежую порцию виски, но Туэйт не притронулся к стакану. — И я чувствую, свое бессилие. Это ужасно. Единственное, что я могу — стоять и смотреть, как он умирает.

Туэйт покачал головой.

— Ты не понимаешь, — по щекам его струились слезы, и он уже не пытался их скрыть, — я был плохим мужем. Дорис любила меня. Для нее никого больше не существовало. А я... — он умолк, но ошибиться в смысле его слов было невозможно. Он наклонил голову, зарылся пальцами в повлажневшие волосы. — И не знаю, что мне теперь делать.

Трейси понимал, что Туэйт говорит о своей вине, и чувствовал странное родство с этим измученным болью, виной и яростью человеком.

— В душе каждого из нас живут демоны, — мягко произнес он, — и иногда помогает просто рассказать о них.

Туэйт дернулся, будто его кто толкнул, поднял голову. Глаза его сверкали.

— Только не надо изображать из себя психоаналитика, — рявкнул он, а затем тяжело вздохнул: — Господи, я не понимаю, что говорю.

Трейси пододвинул к нему стакан.

— На, лучше выпей. Туэйт выпил, кивнул:

— Может, ты и прав, — он прикрыл глаза. — У меня есть одна... Она проститутка, — он открыл глаза и глянул Трейси в лицо. — Но особая, — он ждал, что скажет Трейси.

— Ну и что? — спросил тот.

Но момент был упущен, и Туэйт лишь вяло махнул рукой:

— Да ничего. Шлюха, как я сказал. Ничего особенного.

— Но ты ходил к ней.

— Да, конечно... Я мог делать с ней то, что не мог... с моей Дорис.

— Значит, ты изменял жене.

— Да не в этом дело, неужели ты не понимаешь? — Виски делало свое дело, гасило боль.