И он пытался бежать от него.

В попытках оттолкнуть, убежать от своего нового "я" он чуть не погубил себя. И в это время никто не мог пробиться к нему, даже Мурано. Он вел смертельную битву с самим собой, и, в конце концов, спас его от поражения только Сам.

Именно Сам увел его из временного лагеря в Барае в джунгли, и там, где их слышали только птицы и видели только мартышки, вывел брата из внутреннего тупика.

— Оун, — прошептал он ему голосом, которым разговаривал с Соком, когда тот был малышом, — оун, — Сам обнял младшего братишку. Оба тяжело дышали. — Можешь ты объяснить мне, что с тобой происходит?

Сок долго молчал. Он сидел, привалившись к стволу баньяна, черная форменная рубашка сбилась на спине. Отсутствующим взглядом глядел он в изумрудную зелень джунглей.

— Мурано показал мне кокоро, — наконец произнес Сок. Голос его тоже изменился: стал ровнее, глубже. — Суть существования, — он повернулся, глянул брату в лицо. — Ты был прав, когда сомневался в учениях Преа Моа Пандитто. Буддизм — еще не все.

— Зато теперь ты считаешь, что кокоро — это все.

— Нет, — Сок покачал головой. — Нет, я так вовсе не думаю, — он ладонью стер пот со лба. — Но Мурано показал мне ту часть меня самого, о существовании которой я не знал. Не понимал, — он сжал руку Сама. — Ты же знаешь, я видел твою ярость, но не понимал, откуда она. Я не понимал, почему ты так рассержен. Что произошло, почему тебя обуревают такие чувства.

Но потом я понял, что во мне тоже живет ярость. Просто я никогда не мог выразить ее так непосредственно, как выражал ты, — лицо Сока было печально. Казалось, он вот-вот расплачется. — Я не мог объяснить этого, но когда мы участвовали в бою, когда мы вот так убивали... не знаю, это мне нравилось. Тогда моя ярость принимала форму, находила цель и исходила из меня. Можешь ты это понять?

— Да, — без колебаний ответил Сам. — Наша жизнь трудна, она полна опасностей. По правде говоря, а даже и не предполагал, что все будет именно так. Страх, смерть поджидают нас за каждым углом, словно злобный кмоч. И теперь я даже рад, что все вышло наружу. Для меня так лучше, потому что теперь я могу сам что-то делать, решать. Я ведь никогда не был болтуном.

Сок глядел на вершины деревьев. Кругом были непроходимые джунгли, но он знал, что там, за ними — рисовые террасы, дамбы, подобие цивилизации.

— Сам, — тихо сказал он, — меня пугает тот человек, в которого я превратился. Мне страшно, что такой я — тоже я.

— Но это действительно ты, оун. И ты это знаешь, — Сам стиснул руку младшего брата. — Ты — не абсолютное зло, Сок, если именно это тебя тревожит. И никто из нас не является носителем абсолютного зла.

Но Сока все же обуревали сомнения: он уже навидался всяких ужасов. Его преследовало воспоминание о монахе из Ангкор Тома: ярость, с которой избивали того монаха, клокотала, рычала и в нем, словно сторожевой пес, готовый выполнить любую команду хозяина. Тогда, добив монаха, солдаты соорудили крест и пригвоздили к нему истерзанное тело. «Это знак того, — объявил Рос, — что здесь теперь суверенная территория Чет Кмау. — И, воздев к небу винтовку, провозгласил: — А это — наш символ».

Нет, думал Сок, оружие не может быть эмблемой новой Кампучии. Но сколько б ни старался, он не мог отогнать от себя эти воспоминания. На месте монаха вполне мог быть Преа Моа Пандитто: его спасла только милость Амиды Будды. Но она не спасла того монаха, жившего в мире и учившего миру сынов Кампучии, растерзавших его.