— А туда-то как им удалось пробраться?

— Ох, да обычные разногласия между ЦРУ и правительством, — ярко-синие глаза сенатора казались холодными, как лед. — Но, между прочим, не далее как десять дней назад возглавляемый мною Особый комитет по разведке положил на стол президенту документ, в котором говорилось о просчетах в методах сбора разведданных в странах Ближнего Востока и Латинской Америки.

Салливен наклонился вперед, и кресло под ним жалобно скрипнуло.

— И знаешь, что нам ответил старый Ланолин? — Президента звали Лоуренс, но уже в первые сто дней его правления! высокопоставленные республиканцы присвоили ему это прозвище. — «Благодарю вас, джентльмены, за усердие!» — Сенатор передразнил манеру речи высшего лица государства. — «Примите мои уверения, что я непременно рассмотрю ваши предложения, как только выкрою для этого время. Вы же знаете, что основная проблема этого года — экономическое положение. Уровень инфляции и девять процентов безработных — вот то, на что мы должны направить все силы и средства».

— Как жаль, что этот ответ остался неизвестным для журналистов, — задумчиво произнес Макоумер. — Интересно, как бы они прокомментировали его в свете нынешних событий в Египте и Западной Германии?

— Я же не мог дать этой информации просочиться! — с сожалением заметил Салливен.

Макоумер изучающе глянул на собеседника:

— А почему, собственно, Джек?

— Это не по-американски, вот почему! — покраснев, ответил сенатор. — К тому же изрядное число моих коллег-республиканцев начали уже вопить! «Мы должны держаться вместе, Джек! Мы должны сплотиться вокруг Белого дома, Джек! Это проблемы всей Америки, и здесь не место для партийных разногласий, Джек!»

Чепуха, вот что я скажу! Этот ублюдок-демократ сделал из нас козлов отпущения на всем земном шаре. В Овальном кабинете сидят теперь паникеры, которые боятся и шагу ступить: так их запугал красный медведь, — сенатор сжал кулаки. — И, Боже мой, мне известны настроения в Европе! Да если нам не удастся поймать тех мерзавцев, которые прирезали Де Витта, над нами будет смеяться весь мир!

Дел, поверь: за все те годы, что я занимаюсь политикой, рейтинг Америки на международной сцене еще никогда не был таким низким. Меня от этого просто тошнит, понятно? Мне стыдно, что я — сенатор.

Салливен вскочил и принялся шагать взад-вперед по ковровой дорожке.

— Я уже начинаю думать, что Готтшалк избрал правильное направление. Ты меня знаешь. Дел, я консерватор, и тем горжусь. К тому же я вышел из либеральной среды. Мой старик всю жизнь проработал на конвейере у Форда. И что он заработал, кроме раздавленных пальцев, плоскостопия да эмфиземы легких? Правда, он помог создать наш профсоюз.

Но я вот что тебе скажу, Дел. Я чертовски рад, что старик не дожил до гибели его мечты. У него бы сердце не выдержало, если б он увидел, что профсоюзники начали задирать нос, отдалились от рабочей среды. А во что превратились наши рабочие?! Что бы мы ни затеяли, японцы могут сделать это дешевле и — что греха таить? — лучше. Чертовы профсоюзы каждые три года требуют все больше денег, стоимость жизни растет, а работы хватает только на четыре дня в неделю. Черт побери, Дел, скажи-ка, может ли отрасль выжить на такой диете? Не может, это ясно. Мы тонем в дерьме. И Детройт — это только первая ласточка. Сейчас рынок требует компьютерных чипов, и не мне тебе говорить, поскольку ты давно имеешь дела с Востоком, кто уже опередил нас в этой области, да так, что нам и не угнаться. Лет через пять мы окажемся в таком дерьме, что нам уже не выбраться!

— Ну, ты прямо как Атертон Готтшалк!

— Совершенно верно! — рявкнул Салливен, вновь плюхаясь в кресло.