Она оторвалась от него, глянула ему в глаза.

— Вот теперь, — сказала она. — О, теперь...

И Трейси вонзился в нее, так сильно и яростно, что на глазах у нее выступили слезы. Но то были слезы наслаждения.

Оба они хотели, чтобы это длилось бесконечно. Трейси так крепко обхватил ее руками, будто боялся, что еще мгновение — и она улетит, испарится.

Губы Лорин целовали его шею, и когда она почувствовала, что из груди его готов вырваться последний стон, ее палец скользнул между его ягодицами, нащупал задний проход и медленно вошел в него. И начал осторожно подталкивать, направлять ритм его скольжения внутри нее.

Тело его задрожало, и она прошептала:

— Да, милый, да, сейчас. Кончай, милый, кончай! А-а-а!

Лорин утратила всякое представление о месте и времени, оргазм освободил ее от них, он мчал ее, словно на крыльях ветра. Она ощущала лишь свое единение с Трейси, то горячее озеро, в котором они оба купались, и озеро это превратилось в безбрежный океан.

Но пробуждение Трейси к действительности было жестоким: пред его мысленным взором вдруг возник образ брата Лорин, и наслаждение, которое, он только что испытал, лишь усугубляло его вину. Он больше не мог нести это бремя, он чувствовал, что, продолжая хранить тайну, он предает Лорин.

— Лорин, — прошептал он хрипло, — Лорин...

Она взглянула на него и увидела, что лицо его изменилось.

— Что случилось, дорогой?

Он стиснул ее в объятиях и рассказал ей все. Все, что он выложил Туэйту в ту пьяную ночь в Чайнатауне.

Он почувствовал, как она сжалась, она отодвигалась от него все дальше и дальше.

— Ублюдок! — наконец выкрикнула она. — Как ты мог так с ним поступить! Ублюдок!

Она вскочила на четвереньки и была теперь похожа на разъяренного зверя.

— Он был мальчишкой! Еще ребенком!

Несмотря на жаркие лучи солнца ее трясло от озноба. На металлической окантовке гроба, который вынесли из самолета в аэропорту Даллеса, тоже играло солнце. Она смотрела на Трейси и не понимала: неужели именно с этим человеком она лишь несколько минут назад пережила такое счастье?

Она почувствовала, как на сердце ей лег тяжелый холодный камень, хотя все внутри у нее пылало от праведного гнева.

— Если бы не ты, — кричала она, — он был бы жив!

— Лорин, я только хотел...

— А мне наплевать, чего ты хотел! — Она схватила одежду и начала карабкаться на вершину. Обернулась, крикнула: — Я вообще не понимаю, как я могла когда-либо думать о том, что ты хочешь или не хочешь!

Она смотрела на него, на пенистые волны, на прекрасный берег, на его прекрасное лицо, и все это ровным счетом для нее ничего не значило. Мир покинула красота, мир стал уродлив, как уродлива была смерть ее брата. Этот ужас пожирал и мир, и ее, словно проказа.

Он потянулся к ней, взмолился:

— Лорин, я сделал то, что мог, я сказал тебе все, чтобы между нами ничего не стояло. Я...

— О, я понимаю! Ты просто совершил очередное убийство! — Она была в истерике. Не удивительно, что ты не мог смотреть на меня, когда сошел с самолета вместе с гробом Бобби! Это вполне объяснимо! Но если б в тебе было хоть немного совести, ты бы оставил меня в покое, ты бы не посмел потом ко мне приблизиться. А ты посмел! — Голос у нее сел. — Бога ради, скажи, почему?

— Потому что я полюбил тебя. И люблю тебя.

— Любовь! — Смех ее был страшен. — О какой любви ты говоришь? О той, которой занимался со мною, зная, что сделал с моим бедным Бобби?

— Лорин, он был моим другом.