— Черт, — сказал Лэнфилд. — Последний раз, когда мы занимались покойником, это было самоубийство и случилось оно одиннадцать лет назад. Я это помню, я тогда уже здесь работал.

Его голубые глаза внимательно изучали Трейси. У шефа полиции было морщинистое, обветренное лицо, прямые каштановые волосы аккуратно зачесаны за уши. Говорил он все это потому, что не знал, что еще делать. Такого рода истории для него непривычны, и он благодарил за это Бога: он видел тело, или то, что от него осталось. Он снова взглянул на Трейси, прокашлялся и выругался про себя: разве можно говорить человеку такое? Но выхода не было.

Мы не вызвали вас сразу же, мистер Ричтер, потому что хотели сначала провести опознание сами. У нас был ее бумажник, конечно, но в нем не оказалось ее фотографий. Мы воспользовались данными зубного врача, — взгляд шефа полиции скользнул в сторону.

— Записи зубного врача? — Трейси подался вперед. — Но ведь ими пользуются, только когда...

Лэнфилд скривился.

— Мы не могли ее опознать, мистер Ричтер. Ее бы и родная мать не узнала.

— Что с ней случилось?! По телефону вы мне сказали лишь, что она убита.

— В тот момент у нас не было причин...

— Расскажите!

Лэнфилд, несколько раз моргнув, собрался с духом:

— Я не хотел рассказывать вам это только ради вашей же пользы, мистер Ричтер, — но, увидев выражение лица Трейси, сдался: — но, с другой стороны, вы имеете право знать. — Он глубоко вздохнул и вывалил все сразу: — Ее забили до смерти, мистер Ричтер. Я никогда еще не видел, чтобы человека так били, — он покачал головой. — Это что-то невероятное, что они с ней сделали. Даже с лицом. Особенно с лицом.

Трейси не мог в это поверить.

— Неужели это так страшно?

— Эксперт сказал, что, похоже, у нее не осталось ни одной целой кости. Некоторые сломаны в трех-четырех местах. А лицо, как я уже говорил... От лица ничего не осталось. Он потер ладонь о хлопковые штаны. В Соулбери стояла тихая суббота, туристы, проезжавшие в Нью-Хоуп, сюда не сворачивали. Он слышал из коридора стук машинки Марты. Эд снова болтал по телефону с Биллом Ширли. Этот его сынок, любитель пива, когда-нибудь влипнет в неприятности! Служащие муниципалитета, занимавшие второй этаж, наслаждались законным отдыхом. А в его кабинете атмосфера становилась невыносимой.

— Я хочу ее видеть, — резко произнес Трейси и взглянул на Лэнфилда.

— Послушайте, сынок...

— Пожалуйста, организуйте это, — Трейси встал. Лэнфилд вздохнул, взял со стола чистый лист бумаги, ручку и протянул Трейси.

— А пока я буду этим заниматься, пожалуйста, напишите подробно, где вы были и что делали в ночь убийства.

— Я был не один.

Лэнфилд кивнул, сжал плечо Трейси:

— Это чистая формальность.

И вот теперь Трейси стоял в подвальном помещении городской больницы, такого нового и красивого комплекса зданий (горожане им очень гордились), что, казалось, здесь не должно быть места болезням и смертям.

— Вот почему я не хотел, чтобы вы видели, сынок, — и Лэнфилд откинул простыню.

Трейси предполагал, что знает, что его ждет. Но он ошибся. Он словно окаменел, увидев это. И Лэнфилд был прав: ничто не позволяло думать, что эта груда истерзанных костей и плоти когда-то была Мойрой Монсеррат. Тот, кто сотворил с ней такое, превратил ее в ничто, в предмет ночных кошмаров.