— Ужин готов...

Киеу кивнул. Он продолжал наносить удары по тяжелой кожаной груше.

— Но если вы... — Джой помолчала, — я знаю, что вы занимаетесь каждый день, — стальная плеть с чавканьем вгрызалась в кожу, — и я не хочу вам мешать, — ее взгляд не отрывался от Киеу. — Я бы никогда не посмела беспокоить вас во время молитвы.

Пот лил с него градом, он сбросил черную блузу. Спина и грудь его блестели.

— Я не знаю, что случилось, — говорила Джой, не обращая внимания на его молчание, — но я вдруг почувствовала себя такой одинокой в пустом доме, — «чавк», «чавк» вгрызалась плеть. — Извините, что я пришла, но мне... мне захотелось хоть с кем-то пообщаться.

Киеу опустил прут. Ярость еще клокотала в нем, но уже не так бурно — физическая нагрузка на время изгнала из него демонов. Он повернулся к ней лицом. Дыхание его было теперь совершенно ровным.

— Конечно, вам не понравится то, что я вам сейчас скажу, но с ним я не чувствую себя счастливой... Он не может сделать меня счастливой, — это вырвалось у нее непроизвольно, и она отвела глаза.

Господи, она и Макоумер... Они бесконечно кружили вокруг друг друга, словно искали что-то, что им никогда не суждено найти. Как неловко получилось... Почему ей просто не повернуться и не уйти из подвала? Но она не могла подняться наверх, одиночество подавляло ее. Или за ее нежеланием уходить стояла иная причина?

— Ну скажите хоть что-нибудь, — проговорила она, подняв на него глаза. — Хоть что-нибудь... — и умолкла. Его взгляд поглотил ее разум, ее тело, ее чувства. Он словно опалил ее жаром, сила его личности преодолела разделявшее их расстояние и коснулась ее, словно невидимая рука. Она почувствовала, как напряглись мышцы на внутренней стороне ее бедер.

Да, думал Киеу, Макоумер не сделал ее счастливой. Возможно, это не его вина. Природа — тот зверь, которого укротить невозможно. Макоумер был гением по природе своей, и он по-настоящему любил Киеу — без этого он не был бы Макоумером, а Киеу был бы мертв, как мертвы Сам и Малис, как вся его семья, погребенная в истерзанной земле Кампучии.

Киеу знал свой долг. Если он доставит Джой радость, если он рассеет ее боль, тем самым он отблагодарит Макоумера. Он знал, как важны для Макоумера Джой и ее брат. Если Джой не найдет удовлетворения в стенах этого дома, она станет искать его где-то на стороне. Такого Киеу позволить не мог.

Он видел ее слезы, он понял ее боль. То, что он должен и может совершить, он совершит ради Макоумера. И если он не даст Джой то, чего она жаждет, он оскорбит Макоумера.

— Вы должны научиться слышать большее, чем слова. Вы должны научиться слушать не только ушами, но глазами и сердцем, — он подошел к ней достаточно близко, чтобы почувствовать трепет ее тела, биение сердца — то ли от страха, то ли от волнения.

Ей вдруг показалось, что стены вокруг ожили, задышали, она услышала басовитое рокотание кондиционера, почувствовала на щеке дуновение ветерка из невидимой щели. Она глубоко вдохнула запах этой комнаты — запах влажности, смешанной с каким-то резким ароматом.

Но острее всего она по-прежнему чувствовала взгляд Киеу. Его глаза были черными, блестящими и бездонными, она видела в них свое отражение — и не узнавала себя.

Ей вдруг стало ужасно жарко, лоб и верхняя губа покрылись капельками пота и, прежде чем она успела что-то сообразить, Киеу наклонился к ней, и, заведя ей за голову свой стальной прут, притянул ее к себе. Она почувствовала, как его язык начал слизывать бисеринки пота с ее губ и лба. Это было настолько острое ощущение, что она застонала, колени у нее подогнулись, она откинулась назад и упала бы, если бы ее не поддерживал прут.