— Осип Николаев недавно умер.

— Да? Я не знала.

— Вскоре после вашего отъезда из деревни Ковда. Вы ведь были у него?

— Да, была.

— Кстати, вы переполошили своим визитом всю Ковду! Там теперь просто возрождается язычество!

Вера предков. Колдуны, маги — все это достигло наивысшего расцвета.

— Но Осипу тогда точно сделали инъекцию. Он мне сам рассказывал об этом, когда я приезжала к нему в Ковду. Рассказывал, что с ним тогда в Октябрьском-27 говорил Тегишев и уверял, что ничего страшного случиться не может.

— А Семенова?

— Семеновой, скорее всего, ничего не сказали, чтобы не разносила сплетни.

— Но почему?! Это же преступление! Ах, ну да!..

— Вот именно… Причину мы с вами уже знаем…

Я уже потом, когда это со мной произошло, — Фокина осторожно притронулась к своему лицу, — стала думать об этом… Подопытные животные в лабораториях, на которых испытывали вакцину, были все мужского пола. Это был, как мы с вами уже говорили, избирательный вирус и должен был «выбирать» только мужчин. А Семенову это не касалось. Так же, как, на взгляд Тегишева, и меня. Меня он ведь тоже не счел нужным просветить насчет того, насколько опасно то, что случилось. Собственно, именно поэтому мне и хотелось теперь посмотреть ему в глаза.

— А Гецу вы в глаза, насколько я знаю, посмотрели?

— Да…

— И Гец спохватился — конечно, слишком поздно! И внес в список Семенову — из-за ее сына! Очевидно, он составил список затем, чтобы принять какие-то меры, предупредить тех, кого тогда не предупредили, чтобы можно было еще помочь… Но не успел. Его собственное заболевание развивалось слишком стремительно.

— Да, наверное, все так и было.

— А при чем тут оказался Полоцухин?

— Ну, он же был из органов. Гэбэшник. Присматривал за всеми нами.

— А он-то как?

— Знаете, ведь вирусы всепроникающие. Думаю, и ему Тегишев ничего не сказал о том, что случи" лось. В противном случае Полоцухин поставил бы на Тегишеве и его карьере крест. И Игорь Багримович побоялся, скрыл. Скорее всего, в ту ночь, когда вирус выбрался из разбитой мальчишками-хулиганами пробирки, Полоцухин побывал где-то рядом с лабораторией. Ведь достаточно было просто пройти мимо…

— А Гец, предполагая такую возможность, поскольку знал о «специфике» работы Полоцухина и его обязанности рыскать всюду, где можно и нельзя, внес его в список?

— Возможно. Во всяком случае, когда я приехала и рассказала о том, что происходит со мной, Полоцухин страшно испугался. Для него это было как гром среди ясного неба. Он просто, что называется, вошел в состояние ступора. Он все время повторял:

«Проклятая ясновидящая… Значит, все правда!»

— Значит, Полоцухин все-таки побывал той ночью в помещении?

— Думаю, да. Они ведь все досматривали. Обыскивали регулярно… Эти бойцы невидимого фронта.

— Да, возможно, Полоцухин все это и проделал, как обычно, тайно ото всех… Поскольку такова специфика его работы. Он вам в чем-то признался?

— Нет. Я поняла это, когда позвонила позже, уже вернувшись домой, и узнала, что Полоцухин умер.

Смерть его — это и есть признание… Самое искреннее. Честней не бывает!

— Он стал еще одной жертвой.

— Да.

— Кто же еще?

— Собственно, и все. Больше никто доступа в наше помещение не имел.

— А что же те подростки, которые забрались за спиртом в лабораторию?

— Их так и не вычислили.