Я прошу вас потому, что дни мои сочтены и я не собираюсь раскрывать никому ваши секреты. Но вы знаете: волю умирающего исполнять принято. Объясните…

Я хочу понять. Что же случилось со мной?"

Монолог-шпаргалка, записанный Фокиной, был несколько, на Анин взгляд, высокопарен, но, наверное, это вполне объяснимо: иначе и не бывает, когда человек оказывается перед лицом болезни и близкой смерти. Ведь в смерти нет ничего прозаического.

— Вот и я тоже хочу найти объяснения случившемуся, — сказала Светлова. — И предлагаю вам попробовать сделать это вместе. Пока — без Тегишева.

— Хорошо, — кивнула голова под капюшоном.

— Начните с самого начала… Попробуйте вспомнить…

Утром Аля-Алик подошла к зеркалу. Окна были еще зашторены, но даже в полумраке зеркальная поверхность отразила что-то странное.

И у нее уже ноги подкашивались от дурного предчувствия. Казалось, кожа на лице натянулась так, что готова была лопнуть.., натянулась и болела. Она отодвинула шторы. Взглянула в зеркало и отшатнулась, не узнав самой себя.

С зеркальной поверхности на нее смотрел урод.

Монстр. Чудовище.

Но что же это ? Что за болезнь ?

Врач в поликлинике сомневалась недолго: «Аллергия на ароматизированную сигарету…»

Потом Фокина, добыв — за подарок медсестре — свою карту, прочитала удивительный диагноз.

Начались бесконечные хождения по врачам. Но не помогали ни эскулапы, ни лекарства.

Фокина устала, измучилась, страдала и уже хотела только одного.

Пусть так.., пусть она изуродована… Но что с ней происходит? Что за болезнь? И главное — за что?!

Так вот в чем дело! Вот откуда взялась эта белая, странная, похожая на балахон, бесформенная куртка с капюшоном! Вот как появилась на свет Женщина в белом!

Всегда белый капюшон означал лишь то, что обезображенное лицо с незаживающими язвами требовало соблюдения максимальной чистоплотности.

А белое всегда означало чистоту.

— Проходите. — Фокина отворила перед Светловой дверь. — Я сейчас приготовлю чай. Разрешите вам помочь?

Фокина приняла из Аниных рук куртку.

Аня никак не могла уместить в своей бедной замороченной голове, что эта женщина на самом деле — мужчина. И знаки внимания, характерные для элементарного мужского воспитания, такие как «Пожалуйста, только после вас… Разрешите вам помочь…», буквально ставили Светлову в тупик.

— Аля, вы расскажете мне про Октябрьский-27?

— Ну, не так много я и знаю. Понимаете, все было, конечно, строго засекречено. И, в общем, весь процесс от начала до конца наверняка был понятен немногим. Возможно, в его тайну были посвящены только на уровне самого высокого начальства.

— Тегишев?

— Вряд ли. Он тогда имел не слишком-то высокий чин. Полагаю, и осведомлен был только о том, что происходило в той части работы, которую он курировал.

— А вы?

— Я тоже, как и остальные, была в курсе того, что касалось непосредственно моего участка: я была лаборанткой. Но не знала, понятия не имела, что этот вирус болезнетворный. А количество людей, с которыми имела рабочие контакты, было строго ограничено.

— А Гец?

— Геннадий Гец был моим непосредственным начальством. Он и давал мне задания.

— А Семенова?

— Семенова была уборщицей. Кроме того, я знала некоторых солдат, охранявших наше помещение.

— Осип Николаев был среди них?

— Да… Он как раз и заступил на пост в ту ночь.

— В какую ночь?

— Сейчас все расскажу.