"Вот вам, Игорь Тегишев, тушенка, вот вам сгущенка! На черный день… Он ведь наступил, не правда ли? А не хотите ли взглянуть, как я живу в Амстердаме? Какой изысканный дом.., и как сама я замечательно сохранилась?..

Знаете, внешность женщины после сорока целиком зависит от степени ее обеспеченности. Тут у вас, в России, все тяготы жизни отпечатываются на лицах… И выражение его, и страдальческие глаза у женщины бывают такими, когда молодость проходит, будто она тащит невидимый миру тяжелый мешок или у нее все время что-то болит.

Не то что у нас, в Европе! До конца жизни порхаем с ясными моложавыми личиками…"

Такими вот тайными сладкими грезами Марион утешала себя на склоне лет.

Дело в том, что у Маши Крамаровой было не самое счастливое детство, а честно говоря, попросту несчастное.

И это постоянное ощущение собственной несчастности, как будто в глазах все время стоят слезы, и достаточно любого пустяка, чтобы они пролились, оставалось у нее потом довольно долго уже и в сознательной жизни.

Маша выросла в интернате.

И часто, уже будучи взрослой, будто и не было никакой дистанции в десятки лет, она ясно, до мелочей вспоминала себя в детстве, вспоминала день, когда ее ребенком привезли в интернат.

И тот ужас, когда у нее забрали домашнюю одежду и выдали такой же, как у всех, зеленый лыжный костюм.

Потом ужас постепенно проходил, ребенок привыкал, веселел, а повзрослев, начинал даже ценить какие-то положительные стороны интернатской цивилизации.

Скажем, привычку к чистоте. «Уборка — это когда вычищаются все углы и уголочки до единого!» — говорила Машина воспитательница. И золотое это правило осталось с Машей на всю жизнь.

За это она благодарна, конечно, интернату, а не семье. Не говоря уже о том, что дома, например, у нее не было отдельной постели — все дети спали вместе.

К тому же Маше повезло: интернат, в который она попала, был особым местом. Сюда даже присылали иногда детей из других подобных заведений, как бы на «лечение», потому что с ними чего только не делали в других похожих учреждениях и ничего поделать не могли. И эти дети удивлялись: интернат — и никому не делают темную, не бьют, и по ночам парни не забираются в девичьи спальни! Этих детей присылали не на перевоспитание, потому что их уж и воспитывали и перевоспитывали, а именно на «лечение»: интернат и поселок, в котором он находился, считались местом особым, светлым. Светлым в смысле приветливости и доброжелательности и отсутствия обычной человеческой агрессивности. Здесь почему-то, в отличие от других мест, не происходило никаких криминальных ужасов, может, потому, что здесь все люди издавна друг друга знали, все здоровались, а вокруг было очень красиво.

Что было бы с ней, попади она в другое место, где ей бы довелось испытать, что такое темная, Маша и до сих пор представить не может, потому даже в таком прекрасном и светлом интернате ей в детстве все равно было плохо.

И эта была причина, отчего Маша, ставшая в итоге Марион, так гордилась достигнутым в жизни. И отчего ей так сладко было одерживать верх в соревновании под названием «бег по социальной лестнице»: кто выше, кто богаче, кто удачливее ?" В соревновании, в частности, со своим бывшим неверным возлюбленным.

Марион была уверена, что верх одерживает она.

И вот конец этим тайным сладким грезам о реванше, которыми Марион тешила себя на склоне лет.

Ничего похожего! Реванш, похоже, не состоялся.

Марион рассматривала своего бывшего возлюбленного на газетном снимке.

И видела сытость на его лице, удовлетворенность от довольства, удачливости, полного преуспевания и счастья!

Маша бы, конечно, узнала его в любом возрасте, превратись он хоть в дряхлого согбенного старца. Но он вовсе не изменился! Так же статен, широкоплеч и уверен в себе.