— Вам нравится? — поинтересовалась Гильермина. — Я его ненавижу. Когда я была маленькой, я очень боялась, что царь схватит меня и разорвет пополам. Каждый раз, проходя мимо этого ковра, я так кричала, что, в конце концов, меня переселили на первый этаж вместе с гувернанткой.

— Однажды, — вмешался Хайме, — я нарядился царем Соломоном. Если бы вы только видели! Как будто бы ее поймали с помощью лассо.

— А в тот день, когда я накинула на себя простыню, изображая привидение, у тебя тоже был довольно жалкий вид.

— Действительно. Но это было так давно. Ну же, признайся, что ты всегда боялась царя Соломона.

— Это неправда, — ответила Гильермина, вспыхнув от гнева.

— Нет, правда.

— Дети! Прекратите ругаться. Что о вас подумает ваша подруга… Можно подумать, что вам по восемь лет, — сказала госпожа Ортис, выйдя на лестницу.

Пристыженные брат и сестра пожали плечами и обменялись недоброжелательными взглядами.

«Точь-в-точь как Лаура с Франсуазой», — подумала Леа, снисходительно улыбнувшись. Но при воспоминании о Лауре улыбка погасла. Сердце ее сжалось от печали. Погрустнев, она молча дошла до отведенной ей комнаты.

Комната оказалась очень красивой: настоящая комната молодой девушки, с кроватью, обрамленной белыми кружевными занавесками, как в голливудских фильмах. В комнате стоял запах воска и лаванды. Прямо как в Монтийяке. Леа снова опечалилась. Она тосковала по дому. Что она делала здесь, так далеко от всего того, что составляло ее жизнь? Что она искала? Ей вдруг стало не по себе: мысли ее путались, она чувствовала себя словно птица, попавшая в силки. Все так смешалось в ее сознании, что она ходила по комнате из угла в угол, будто зверь в клетке.

Леа подскочила на кровати, внезапно проснувшись. Головная боль сжимала виски. Который сейчас час?..

Было очень темно.

Вечеринка закончилась поздно ночью. После того, как их угостили асадо — мясом, жаренным на вертеле, гаучо показали свое искусство верховой езды, певец исполнил грустные песни, а затем Хайме и его сестра захотели танцевать. Танцевали самбу, меренгу, буги-вуги, Леа танцевала, как сумасшедшая, полностью отдаваясь ритму. Хозяин дома Мануэль Ортис и Рик Вандервен часто прерывали беседу для того, чтобы полюбоваться ею. Она порядочно выпила. Они с Хайме танцевали танго и удостоились аплодисментов собравшихся. Рик пригласил Леа на медленный танец, во время которого прижал ее к себе. Это вовсе не было ей неприятно, и она упрекнула себя в этом. Танец — это бы еще ничего, но почему она согласилась пойти с ним в сад и даже не оттолкнула его, когда он поцеловал ее?.. Что было тому виной: опьянение, долгое отсутствие рядом с ней мужчины?..

Леа встала, налила себе стакан воды, медленно выпила его и приоткрыла шторы. Все было спокойно: ни малейшего шума, ни огонька… Между тем вдали она заметила светящийся круг: кто-то шел, держа в руках лампу… свет приближался к дому… Казалось, три или четыре человека несли громоздкий пакет. Она услышала шепот… говорили по-испански… Лампа осветила лицо… сеньор Ортис… Внезапно показалось еще чье-то лицо: это был Рик Вандервен!.. Кто-то выругался по-немецки… Леа попятилась, охваченная страхом… Нет, этого не может быть! Не грезит ли она? Ей показалось, что она узнала голос того, кого называли Бартелеми. Значит, другой — это был… Что связывало Ортиса с этими отъявленными нацистами? А этот пакет? Наверное, там чье-то тело! Четверо сообщников удалились… Послышался рев мотора, через некоторое время зажглись фары, и машина скрылась за деревьями.