«Вот оно, истинное проявление великого венгерского духа», — подумал поэт Хорват. — Еще хоронят погибших бойцов, еще бушуют пожары, еще русские танки наполняют своим гулом бульвары Большого кольца и восточные магистрали, а здесь побеждающая Венгрия уже принимает меры, чтобы ее славный мраморный предок не продрог на зимнем ветру, не замерз. Символично!

Дьюла Хорват не отрывал глаз от людей, старательно упаковывающих статую Вёрёшмарти. Ласло Киш несколько раз дергал профессора за рукав помятого закопченного макинтоша, торопил идти дальше, но тот не двигался, будто вмерз в асфальт. Наконец Дьюла энергично тряхнул головой, изрек:

— Вот, даже бездушный камень нуждается в теплоте. А человеку ее нужно в тысячу раз больше. И если он ее не получает в течение длительного времени, то берется за кресало, дает кое-кому по зубам и добывает огонь собственноручно. Закон жизни!

Душевное волнение профессора не передалось бывшему радиотехнику. Он довольно спокойно выслушал страстную тираду поэта и лениво возразил:

— Человек всю жизнь стремится в баню, а попадает в конце концов в морозильню. Побрели, философ, дальше.

Дьюла махнул рукой на маленького Киша и подошел к людям, утепляющим памятник. Один из них, усатый, бровастый, широколицый, был удивительно похож на отца Дьюлы, на старого Хорвата.

— Здравствуйте, друзья. Кто вас послал на эту работу?

Два человека приложили пальцы к шапкам, недружно ответили на приветствие.

— А никто, — сказал широколицый, с большими висячими усами. — Теперь только стрелять и убивать посылают, а такие дела заброшены. Самовольно пришли сюда, как только объявили перемирие.

— Как же не прийти! Холода скоро начнутся, а Михай голый стоит! — добавил человек с толстым шарфом, обмотанным вокруг худой дряблой шеи.

— А вы откуда? — допытывался Дьюла. — Где служите? Кто вы?

— Это неважно, кто мы. Обыкновенные венгры. Читатели.

— Понимаю. Любители поэзии. Поклонники таланта Вёрёшмарти.

— Поклонники венгерской поэзии, — мягко возразил мадьяр, похожий на Шандора Хорвата, и под его пышными усами показалась смущенная улыбка.

Улыбнулся и Дьюла. Он был рад, что в столь трудное время судьба свела его с такими людьми. Чудо-встреча. Когда воцарится мир, не раз она вспомнится. Эти любители, конечно, знают Петефи наизусть.

Дьюла на мгновение задумался, выбирая из тысяч известных ему строк Петефи подходящие для сегодняшнего дня. Вскинул голову, прижмурился и вполголоса продекламировал:

Открыл глаза, взглянул на усатого венгра, предлагая ему продолжить стихотворение.

Но тот отрицательно покачал головой.

— Другие строчки Петефи вспоминаются сегодня. — И он спокойно, не меняя выражения лица, не напрягая голоса, с недоступной Дьюле простотой проговорил:

Он замолчал, с болью взглянул на искалеченные дома, окружающие площадь и памятник Вёрёшмарти.

Дьюла нахмурился. Усатый венгр, похожий на отца, вкладывал в стихи совершенно другой политический смысл, чем Петефи.