— И сообщил моему большому другу, что «Кувшинки» Кейт Мюрер могут оказаться не копией? Вы к этому клоните?

— Ну, например.

— Даже если и так, что в том незаконного?

— Вы правы, ничего.

— Тогда к чему все эти расспросы?

Сильвио Бенавидиш поднялся на третью ступеньку лестницы, что позволило ему стать вровень с Амаду Канди.

— Убийство Морваля. Одним из мотивов могла быть месть.

— Со стороны Элиссон Мюрер?

— Нет. У нее железобетонное алиби. В то утро, когда произошло убийство, она сидела за окошком кассы у себя в Ньюкасле.

— Тогда что же?

— Что? — повторил его вопрос Бенавидиш. — У нас нет никаких оснований полагать, что Морваль отказался от своей идеи найти еще одно полотно с «Кувшинками». Еще одного простака. С вашей помощью, месье Канди.

Амаду Канди не отрываясь смотрел в глаза Сильвио. Кто первым не выдержит в этой игре в гляделки?

— Если бы я нашел такую картину, инспектор, то не сидел бы сейчас в этой занюханной лавчонке, а уже купил бы себе островок в архипелаге Кабо-Верде, на широте Дакара, объявил о независимости и создал бы свой собственный маленький налоговый рай…

Амаду Канди блеснул белозубой улыбкой и добавил:

— Надеюсь, вы не потребуете, чтобы я раскрывал вам свои профессиональные секреты?

— Нет, если вы не ставите себе целью ввести следствие в заблуждение.

— Послушайте, давайте говорить серьезно. Где, по-вашему, я мог бы откопать еще одни «Кувшинки»?

Оба полицейских молчали. Потом, ни слова не говоря, Бенавидиш и Серенак поднялись и в три шага достигли двери.

— Одно маленькое уточнение, — с порога обернулся Серенак. — На самом деле Кейт Мюрер не завещала картину музею Кардиффа. Она передала полотно фонду Робинсона, а уж тот уступил ее Национальной гэлльской галерее.

— Ну и что?

В витрине галереи Серенак заметил афишу «Международного конкурса юных художников» — такая же точно висела в классе Стефани Дюпен.

— А то, что-то в этом деле мне без конца попадается фонд Теодора Робинсона, — ответил Лоренс.

— Что ж тут удивительного? — пожал плечами галерист. — Это просто очередное учреждение. Тем более здесь, в Живерни…

Канди задумчиво смотрел на афишу.

— Теодор Робинсон, американцы… Помешательство на импрессионизме и куча долларов… На что стал бы похож Живерни, если бы не они? — Сенегалец взмахнул руками. — Знаете что, инспектор?

— Нет, не знаю.

— В сущности, я такой же, как Эжен Мюрер. Сижу у себя в лавке, как какой-нибудь бакалейщик. Если бы можно было повернуть время вспять, знаете, кем бы я стал?

— Неужели кондитером? — пошутил Лоренс.

Амаду Канди залился звонким смехом.

— Нравитесь вы мне, — с трудом выговорил он. — Причем оба. К вам, большой муравьед, это тоже относится. Нет, друзья мои, не кондитером. Честно говоря, мне хотелось бы, чтобы мне опять было десять лет. Ходил бы я в школу, и красивая учительница убеждала бы меня, что я гений, и я вместе с сотнями других детей со всего мира готовился бы к конкурсу юных художников, объявленному фондом Робинсона.

27

Солнце почти скрылось за вершинами холмов. Фанетта спешила закончить картину. Никогда еще ее кисть не летала по холсту так быстро, оставляя белые и охряные мазки. На полотне вставали очертания мельницы с двурогой башней и опущенной в воду плицей колеса.