— Ничего. Жить можно.

— Ага. Я тоже так думаю. Подожди немножко, я сейчас приду.

Мамочка вышла. Ной подошел к кровати, на которой лежала большая картонная папка с развязанными тесемками. Он сел рядом и открыл ее.

Там были рисунки. Карандашные эскизы, выполненные в узнаваемой манере Мамочки. Сложенные руки, точнее — лишь кисти рук, незнакомые лица. Некоторые улыбались, другие выглядели серьезными. Зарисовки улиц, дома, крыши. Ной переворачивал листы, отвлеченно размышляя, что Мамочке стоило бы пойти в художники. Ее талант был очевиден — смотрел на него с каждой картины.

Перевернув очередной лист, он вдруг застыл. Сердце испуганно стукнуло. Перед ним была девушка. Обнаженная девушка. Рисунок сделали в этой комнате. Девушка стояла возле комода, повернувшись к художнику вполоборота. Рукой она опиралась на спинку стула. Как завороженный смотрел Ной на плавные линии тела, круглые бедра, тяжелые полные груди, младенческие складочки на боках. Он удивился, насколько хорошо и естественно она выглядела. Совершенно не так, как на похабных картинках Багуцкого. Ее ладонь лежала на выпуклом животе, словно обнимая его, еще не осознанным, инстинктивным жестом матери. Это выглядело странно — трогательно и красиво. Девушка на картине улыбалась и, казалось, смотрела прямо на Ноя. Ему вдруг захотелось дотронуться до нее, он поднял руку и тут услышал в коридоре шаги. Ной быстро захлопнул альбом и метнулся к центру комнаты.

Мамочка не заметила его замешательства. Она была возбуждена и радовалась, как ребенок в предвкушении подарков.

— Тааак! Давай посмотрим, что нам дали.

Она раскрыла коробку и вытащила крошечную рубашку.

— Лапки-царапки! Держи!

Она бросила рубашку Ною. Он поймал ее на лету.

— Пеленки, пеленки, пеленки… Шапочка! Ной, посмотри — какая прелесть!

Она вытаскивала из коробки вещи, а Ной стоял и любовался на нее. Мамочка была настолько живой, настолько настоящей, так резко отличалась от большинства знакомых Ною людей. Почти все в Городе напоминали автоматы: они двигались, говорили, думали так и тогда, как и когда это было нужно, чтобы выполнять свою функцию. Никто не делал ничего просто так, просто потому, что это доставляло удовольствие. А под этой внешней пустотой кипела страсть, задавленная, забитая, задвинутая, как можно глубже, замазанная благопристойностью, настолько же фальшивой, как и их улыбки.

А Мамочка была другая. То ли она не знала, то ли просто не умела придерживаться всех тех бесчисленных норм поведения, которые были приняты в Городе. Они не были законами, но, как обычаи, оказались гораздо жестче и эффективнее законов. Те, кто не соблюдал их, становились изгоями. Их не наказывали, не стыдили, не притесняли — их просто не видели.

Громко закричала старуха:

— Чайник закипел!

— Идем! — отозвалась Мамочка.

Она схватила Ноя за руку.

— Какая холодная! Черт, я тебя совсем заморозила!

Она взяла его руки и сунула ладони себе под мышки. Он почувствовал теплое тело, ребра, ее дыхание. Он держал ее в руках, а она смотрела ему в глаза, неожиданно серьезная, почти печальная.

— Так лучше?

— Лучше. Так намного лучше.

Глава 7. Буря

— Я решил.

Караско оторвался от бумаг и посмотрел на Ноя.

— Я поеду.

— Садись.

Ной опустился на табуретку. На столе лежала карта, покрытая карандашными пометками.

— Вот это — Город, а здесь, — Караско передвинул палец далеко в сторону, — наша конечная цель. Осоцк. Старое поселение, предположительно, пустует. Мы были там два раза, мимоходом.