— Комбинезон вы не взяли, — сказал он. — Комбинезон нужен.

— Его Мамочка забрала. Она хочет нашить имя. Сказала, что завтра принесет.

Колотун усмехнулся и хлопнул Ноя по плечу.

— Глянулся ты нашей Мамочке.

— Я думал, она всем нашивала.

— Ага, всем. Не всем… Ладно, времени у нас в обрез. Так что кидай вещички в кабину, я вечером уложу. И переоденься. Поможешь в трудах моих тяжких.

Ной так и не сказал Лайле о предполагаемом отъезде. Все как-то не было повода. Вечером на собрании группы он нервничал, то и дело поглядывая на образ Святой Сусанны над дверью и вытирая о штанины вспотевшие ладони. Он едва понимал, о чем говорили вокруг.

И не хотел ничего понимать. В последнее время групповые исповеди стали в тягость. Все больше раздражало наглое позерство и лицемерие, прочно угнездившиеся в группе. День ото дня перемалывался один и тот же утвержденный и одобренный список грехов. С каждым разом благочестивый фарс выглядел все противнее.

«А может быть, дело не в них, а во мне? — думал Ной. — Может быть, я какой-то ненормальный?». Его точил грех сомнения, настоящий, невыдуманный и опасный. О нем хотелось поговорить, но внутренним чутьем он чувствовал — нельзя. Такая исповедь могла разбить общность группы, нарушить целостность единого организма. Сомнение, это всегда трещина. А люди сильны, покуда неделимы.

А балом правила Лайла. Ее любили все, даже девушки, между которыми никогда еще не было полного согласия. Она покорила группу, и Ной ясно видел — все, что говорится здесь, звучит теперь с ее молчаливого одобрения. Все лишнее и опасное, она отметала сразу, как это было с Тороповым. Тот снова запел уже набившую всем оскомину песню о том, как трудно ему прощать других. Терпеливо сносить чужие грехи.

Лайла напомнила ему о бревне и сучке.

Торопов немедленно взбесился и несколько дней не показывался на собраниях.

Ной с тоской думал, что среди этой гадости ему придется жить. Каждый день. И жил бы, постепенно изменяясь так, как нужно, не приди он в Поиск. Теперь не было возможности не видеть и не слышать — слишком ярким оказался контраст.

На улице завывал ветер. Резкие порывы норовили сбить с ног, снежный вихрь бил в лицо, обжигая кожу. Ной нервничал — он думал о предстоящем разговоре.

Когда машина тронулась, он сказал:

— Я уезжаю.

Лайла кивнула и нахмурилась.

— Я предполагала что-то в этом роде. Надолго?

— На месяц. Примерно.

— И куда?

— Далеко. Неделя пути от Города.

Лайла замолчала. Снаружи гремела буря. Ветер дул с запада, и Ной подумал, что он может нести в себе частичку тех мест, куда вскоре отправится экспедиция. Наверное, если вздохнуть полной грудью и прислушаться к себе, можно будет почувствовать дух Пустой Земли.

— А эта девушка, с твоей работы — она тоже едет? — спросила Лайла.

— Нет. Она остается.

Лайла снова умолкла, а потом заговорила, с силой выталкивая слова, словно отбрасывая их от себя.

— Зачем, Ной? Зачем ты едешь? В Городе есть все, что нам нужно. Как это по-детски — взять и отречься от своей судьбы. Отречься от того, что уготовано. Уйти. Уехать. Сбежать.

— Я же не ухожу навсегда. Я вернусь.

— Папа говорит, что оттуда не возвращаются. И я думаю, он прав. Ной Коштун уедет в Пустую Землю, а кто вернется?

— Я.

— Ты наивный, Ной. Это не так плохо, но сейчас для тебя быть наивным — просто опасно. Никто не возвращается прежним. Людям это не дано.

— Я постараюсь. Честное слово постараюсь!

— Я буду молиться, чтобы у тебя получилось.