|
Во время разговора началась перепалка, которая закончилась дракой. Ребят сильно избили и вынесли им смертный приговор. Братва из новых тогда прекрасно понимала, что после «минуса» и после этой стрелки участь их решена. Настроение у всех резко упало. Тогда они обратились ко мне – я был назначен смотрящим за этой камерой. Они просекли, что я хорошо знаю людей, и просили помочь восстановить истину. Мне пришлось рассказать через адвоката всю историю, кто прав, кто виноват. Конфликт исчерпали, а кому-то пришлось откупиться в воровской общак. Вот так, Юра, здесь решаются все вопросы. Слушай авторитетов, людей, будь честным мужиком или, на худой конец, фраером, но не бычься и не устанавливай своих порядков, мы здесь этого не любим. Если видишь, что кто-то обидел тебя – скажи смотрящему, но сам в драку не лезь.
– Сегодня вечером они будут здесь – доверительно сказал Копченый. Филатов промолчал, понимая, что все это вполне реально, хотя не верилось в рассказ смотрящего за камерой. – А ты, братан, не напрягайся, – отдыхай сейчас. Но предупреждаю тебя, не говори ничего лишнего. Филатов промолчал. – Ты мне нравишься, Филатов, – ухмыльнулся Копченый так, что Филатов сразу не понял, всерьез он это говорит или нет. – Э, да ты мне не веришь? Зря! Мне здесь все верят. Потому что я человек, братан, понимаешь? А все остальные таковыми назваться не могут. И дело не в том, что я сильный человек, а потому, что меня уважают. Филатов посмотрел на его руки – они были все в шрамах и наколках – по всему этому можно было многое сказать о человеке, но самое главное, что эти руки поведали многое, ломали последний ломоть хлеба на зоне, а могли и кого-нибудь лишить жизни. А теперь в этих твердых, испещренных морщинами руках заключается чья-то жизнь. – Что, нравится? – ухмыльнулся беззубой улыбкой Копченый. Филатов тоже ухмыльнулся в ответ и невольно отвернулся и посмотрел в зарешеченное окно. Что там на воле? Где Барулин? Светлов? Неужели никто не заметит его отсутствия? Или, наоборот, за этими стенами они предпринимают попытки узнать, куда он пропал? Филатов не привык к бездействию, тупому сидению в одной точке. Он наблюдал за арестантами и понимал их действия, все были заняты каким-то делом. Кто-то перечитывал в двадцатый раз потрепанный журнал, а кто-то строчил письмо или жалобу на волю. Но в большей степени люди были заняты обычным трепом. Был и свой поэт, которого звали Сережа. Когда он затягивал какие-нибудь стихи или песню, вся камера ухохатывалась, а иногда внимала ему серьезно. Филатов постоянно ощущал на себе любопытные взгляды сокамерников, которые как будто вопрошали: как ему выпал такой почет сходу въехать в их коллектив. – Э, да ты не грусти, – все так же обнажив беззубую улыбку, произнес Копченый. – Я тебе скажу вот что, – вдруг став серьезным, признался: – Сегодня будет шмон. Но это так, для отвода глаз. Здесь это происходит не так часто. Но после этого вертухаи успокаиваются, как будто бы сделали большую работу. Идут, напиваются или уходят домой, зная, что получат за свою сучью работу. Незаметно прошел день. И после вечернего шмона, когда все успокоились, наступила странная тишина. Странная, потому что здесь ее не может быть по определению. В тюремном коридоре всегда можно было слышать какие-нибудь звуки, шаги проходящих конвоиров и лязг замков. В тишине можно было услышать даже мысли лежащего рядом на нарах собрата по несчастью. Но нет ничего более странного, чем тишина в тюрьме. Филатов понял, что это произойдет скоро. Откроются двери и появится он – Ашот, кого боятся даже охранники, а администрация не может ничего сделать. Точнее, может с ним сделать все, что угодно. Филатов представлял Ашота худым и высоким мужчиной, который молча вершит судьбы людей. Но если он согласился прийти и поговорить, значит он не такой сильный. |
