|
Весь опыт колдуна сводился к власти и к насилию, а сейчас не оставалось места ни для того, ни для другого. Йенсени почувствовала, как страх Принца вытекает во тьму – в добрую и желанную тьму, – и вот уже его судорожные метания медленно, постепенно пошли на убыль. Теперь для него уже не имело значения, в чьем теле он находится, умирает это тело или нет; на смену страсти к жизни пришло иное чувство, куда более могущественное. И вот уже незримый шатер Фэа исчез за ненадобностью, потому что исход из умирающего тела не был разрешен никому, – ни для нее, ни для него.
«Благодарю Тебя. – Безмолвные слова, проникнутые покоем. – Благодарю Тебя». Перед девочкой поплыли и замелькали в потоках света лица. Хессет. Ее отец. Ее мать. Детеныши ракхов. К ним‑то она и потянулась, но они растаяли под прикосновением ее пальцев. Однако, удаляясь и исчезая, они шептали: – Пошли. Пора. Пошли с нами… И она пошла следом за ними. Шествие возглавил воин, доспехи которого блистали золотом Коры, хрустальное знамя у него в руках реяло на ветру. И она вспомнила его – это был образ одного из ее видений. Того видения, в котором тысячи блистательных рыцарей готовились отдать жизнь за Веру. Воин подал ей руку, она взяла его руку в свою, и раздался переливчатый хрустальный звон. – Есть вещи, – прошептал он, – за которые не жаль умереть. И тут же весь мир превратился в сплошное сияние – в сияние и покой.
20
«Что ж, – подумал Дэмьен, – так вот оно все и кончается». Фонари погасли уже где‑то час назад. Сама по себе тьма не была для него чем‑то страшным – в темнице все же хватало Фэа для того, чтобы если и не видеть предметы, то различать их с помощью Видения, но погасшие фонари подразумевали скорое завершение его последней драмы. Еще никогда его не оставляли в узилище без света. Время от времени стражники спускались в подземелье, чтобы удостовериться в том, что и с фитилями, и с маслом все в порядке, теперь же этого не произошло. А во дворце, где все процедуры выверены с точностью часового механизма, единственным объяснением, пришедшим на ум Дэмьену, было вот что: его решили просто‑напросто «забыть», дожидаясь, пока иссякающие жизненные силы не приведут его к естественному концу. Он попытался пересесть поудобней, но спина отозвалась на это такой болью, что ему сразу же пришлось одуматься. Кое‑как он собрал самую малость Фэа для проведения самого элементарного Исцеления – чтобы хотя бы остановить внутреннее кровотечение, – но даже на это здешних энергетических потоков не хватило. Боль собиралась в области паха, куда и пришлись самые страшные удары, и еще – в почках, и он прекрасно понимал, чем это может и должно закончиться. Сколько еще времени должно пройти, прежде чем его раны станут неисцелимыми? Да и что за смерть они ему уготовили? И разве не милосердней было бы снабдить его ядом, нежели обречь на медленную голодную смерть? Так что если он все‑таки умрет от ран, это, возможно, окажется для него не худшим исходом. С лестницы донесся шум. Удивленный, священник посмотрел в ту сторону, но увидел только смутное свечение земной Фэа, стелющейся по каменному полу. Он вслушался с таким трепетом, что даже стук собственного сердца и шум в ушах стали для него помехой, – но зато ему удалось расслышать, что это шаги. Шаги! Вниз по лестнице, невыносимо медленные, разносящиеся по лестничным маршам, и как будто остающиеся на одном и том же расстоянии от него. И вдруг свет, показавшийся ему утренней зарею. И не беда, что это был всего лишь фонарь. И не беда, что пришедший с фонарем оказался в длинном плаще, и Дэмьен даже не мог понять, кто это такой. В этом подземелье в эти минуты свет фонаря показался священнику воистину чудодейственным. Ему все‑таки удалось заставить свое тело сесть, хотя боль буквально скрутила его при этом в узлы. |
