Анатоль фыркнул.

— Знаешь, Костя, после падения с моста ты стал на удивление невосприимчив! Ещё летом, если бы на тебя положила глаз такая красотка…

— Алмазова? На меня? — удивился я.

— Нет, — усмехнулся Анатоль. — На меня.

— Ты допускаешь слишком много ошибок в словах «с удовольствием убила бы», — буркнул я.

— А ты, друг мой, совсем не знаешь женщин, — парировал Анатоль. — От ненависти до любви — как известно, один шаг. Алмазова по тебе с ума сходит — вот и бесится, что не обращаешь на неё внимания.

— Ерунда, — отрезал я. — Бесится она потому, что не может простить мне победу в Игре — во-первых. И мой восьмой магический уровень — во-вторых.

«А ещё эта красотка таскала в кармане передатчик, который взорвался прямо в руках у моего деда. Ну и, вероятно, наш разговор сегодняшней ночью симпатий ко мне не прибавил. Но об этом тебе, друг мой, знать не обязательно».

— Превосходно, госпожа Алмазова, — кивнул между тем Юсупов. — Право, к такому полному, развёрнутому ответу даже добавить нечего. Рекомендую всем брать пример, господа! А сейчас, перед тем, как начитывать вам теоретический материал, я покажу небольшой фокус.

И в руке Юсупова неведомо откуда появился небольшой диск толщиной едва ли сантиметр.

— Это серпантин, господа, — сказал Юсупов. — Обыкновенный бумажный серпантин.

— Серпантин? — вполголоса переспросил у Анатоля я.

В моём мире этим словом называли извилистую горную дорогу. Других определений я не знал.

— Ну да, — удивился Анатоль. — Рулончик бумажной ленты. Эти ленты бывают разных цветов. Их разбрасывают во время балов, маскарадов. Ленты вьются, переплетаются между собой — получается красиво и нарядно. Неужели ты не помнишь?

Помню, конечно. Как не помнить. Тридцать шесть лет только по балам и шастал…

— Теперь вспомнил, — кивнул я. — Спасибо.

Анатоль озадаченно покачал головой.

А узкая лента серпантина, которую Юсупов держал на вытянутой ладони, между тем сама собой начала разматываться. Оказалось, что с одной стороны ленты жёлтая, с другой — розовая. Над ладонью Юсупова поднялась двуцветная бумажная спираль — которая, будто живая, начала выплясывать невиданный танец, сгибаясь и скручиваясь. Несколько таких замысловатых движений — и на стол спрыгнул розово-жёлтый бумажный человечек.

Долгополова вскочила и восторженно зааплодировала. Воскликнула:

— Ах, какая прелесть! Браво, Илларион Георгиевич!

Юсупов в ответ небрежно усмехнулся — дескать, это только начало. Человечек затанцевал по столу. А над ладонью Юсупова вытянулась новая спираль.

Через две минуты человечков было уже пятеро. Они плясали на преподавательском столе, взявшись за руки. А я смотрел на этих крошечных големов и вспоминал других.

Ожившую башню, на моих глазах превратившуюся в каменного монстра. Остервенелые удары по земле огромных кулаков. Каменные ядра, одно за другим летящие мне в голову. Грузовики, несущиеся навстречу нашей машине. Смоляное чучело за рулём. Слепые глаза-пуговицы, с безмозглой яростью таращащиеся на меня. То, как швыряло меня в кабине грузовика, мчащегося навстречу смерти. Свою злость и отчаяние — я намертво приклеен к этой дряни! Я ничего не могу сделать!..

— Что-то не так, господин Барятинский? — любезным тоном осведомился Юсупов. — Вы очень странно смотрите на сотворенную мною безделицу. Никогда прежде не видели големов?

— Доводилось, — процедил я.