Но так как нам чужды любые нравоучения, мы можем сказать лишь следующее: такова, на наш взгляд теория, быть может, имеющая право на существование. Впрочем, всё выше сказанное, относится, прежде всего, к людям простым, не вошедшим в число избранных, не относящих себя к тем, кому, как им кажется, дозволено вершить чужие судьбы и владеть чужими умами. Конечно же, существует и иное общество, как правило, противопоставляющее себя тем, о ком мы упомянули только сейчас. Круг, включающий в себя исключительно элиту, вознесшуюся над серостью и посредственностью смердов. Если же обратиться к этим «избранным», вглядеться в бескрайние шеренги и нескончаемые колонны сих величаво-безнравственных господ, мы увидим, что в первых рядах блистательного воинства, шествуют помазанники Божьи, именующиеся монархами. Те, кому с рождения выпало повелевать, томно, порой неохотно жонглируя судьбами стран и целых народов.

Короли, вся сущность которых с момента начатия призвана возводить свои мысли если не в догмы то в законы, зачастую обретают путь праздности возведенной в долг, напрочь забывая о своем праведном предназначении. Именно к таковым, в значительной степени, можно отнести Филиппа Четвертого Габсбурга, Его Католическое Величество, правившего несокрушимой Испанией, во времена когда могла происходить наша история. Здесь, видимо, вполне уместно сказать несколько слов о короле Филиппе, уже не раз появлявшегося на страницах нашего повествования, чтобы однажды предстать перед читателем во всем блеске своей короны, скрывающей в лучах помпезности, очевидную заурядность сего молодого монарха.

Филиппу IV Габсбургу, королю Испании, Португалии и Алгарве, властелину империи над которой никогда не садится солнце, в год тысячу шестьсот двадцать пятом исполнилось двадцать лет. Сей рыжеволосый, нескладный и довольно нерешительный юноша, сын и преемник Филиппа III, вступил на престол в 1621 году, в шестнадцатилетнем возрасте, и подобно своему отцу, не имел ни желания, ни способностей к государственной деятельности. Всецело преданный удовольствиям придворной жизни, он возложил бремя управления государством на своего любимца, графа-герцога Оливареса, человека властолюбивого, алчного и мстительного. Невзирая на бесконечные войны, терзавшие Испанию, молодой монарх, как впрочем, и королевский Двор, утопал в роскоши, тщательно скрываемой под мрачностью католических устоев. Всесильное духовенство, играющее в государственном устройстве наиглавнейшую роль, погрязшее в привилегиях богатствах невежестве и косности, каленым железом выжигало любые попытки направить страну, превратившуюся из мирового лидера в государство напоминающее трухлявый разваливающийся галеон, к ценностям умственного и экономического прогресса. Некогда могущественная монархия если ещё не разваливалась, то уже дала глубокие трещины, как изнутри, так и извне.

И вот, жарким летним днем, когда безжалостное кастильское солнце добралось до зенита, обжигая своими раскаленными лучами стены и башни Королевского Алькасара, древней резиденции испанских Габсбургов, в одном из её мрачных залов, за столом уставленном изысканными лакомствами, равнодушно восседал Филипп Четвертый, уже около получаса, вынужденный выслушивать падре Антонио Боканегро, председателя трибунала священной инквизиции, чья персона была одна из наивлиятельнейших в королевстве.

В это же самое время, когда юный король изнывал от скуки, вызванной беседой с падре Антонио, в одном из кабинетов того же дворца, состоялся разговор между герцогом Оливаресом, и прибывшим сегодняшним утором в Мадрид, графом Уртадесом.

Расположившись в креслах, возле небольшого столика с круглой мраморной столешницей на единственной витой ножке, в непринужденной обстановке, потягивая прохладный херес, дон Карлос, в мельчайших подробностях, изложил министру разговор, состоявшийся в Орийаке, меж ним и графом де Ла Туром. Поразмыслив над тем, что было привезено из Орийака «Кастильским быком», граф-герцог, взялся вдумчиво комментировать.