Этому человеку охотно подчинялись. Он вызывал желание подчиняться. За ним не страшно было идти. За ним хотелось идти. И все же… страх. Гнусный мистический страх, который Гольвег всячески старался если не перебороть, то уж во всяком случае основательно скрыть от других.

— Однако о долге поговорим потом, — продолжил Скорцени. — Как чувствует себя наш друг Муссолини?

— Блаженствует в своем суперлюксе. Балкон остается закрытым. Агент Призрак следит за этим.

— Побаиваетесь, как бы Муссолини не вздумалось озарить венцев мудростью своих речей?

— От него можно ожидать чего угодно.

То, что вырисовывалось на лице Скорцени, между шрамами и губами, трудно было назвать обычной человеческой улыбкой. Однако Гольвег должен был воспринимать эту гримасу именно так. И, конечно же, не решился напомнить га-уптштурмфюреру, что приказ ни в коем случае не подпускать дуче к балкону исходил именно от него.

— Как ведет себя охрана?

— Без инцидентов.

— Агенты в штатском?

— Особого внимания не привлекают. Если бы не десантники, перекрывшие вход в это крыло отеля…

— Берлин? — резко перебил его Скорцени.

— Молчит.

Скорцени пристально посмотрел на Гольвега, словно заподозрил, что тот пытается скрыть от него звонок из столицы рейха, и резко повел плечами, будто разминался перед выходом на ринг.

— Но он действительно молчит, — не выдержал оберштурмфюрер.

— В такой ситуации Берлин не может молчать, Гольвег. Он не должен молчать. Не имеет права. Перед лицом истории…

2

Едва Скорцени молвил эти слова, как дверь открылась и на пороге возник унтерштурмфюрер Ланцирг, известный в кругах диверсантов под кличкой Призрак.

— Гауптштурмфюрер, вас к телефону. Берлин.

— А вы говорите: «Берлин молчит», — резко бросил Скорцени, с ног до головы смерив оберштурмфюрера откровенно сочувствующим взглядом.

— Так было.

— Когда творится история, Гольвег, Берлин молчать не может. Тем более, что это творится история войны.

Гольвег промолчал и еще больше вытянулся, демонстрируя почти идеальную, фельдфебельскую, выправку.

Конечно, манера Скорцени вести себя, манера общаться с подчиненными — а в некоторых случаях и с офицерами намного выше его по чину — всегда шокировала И не только Гольвега. Однако человек, осуществивший в свое время арест федерального президента, а затем и канцлера Австрии, захват Муссолини в Италии и множество других отчаянных, иногда просто-таки невероятных по авантюрности своих замыслов операций, имел право и на жесткий взгляд, и на этот тон — тут уж Гольвег старался быть справедливым по отношению к нему.

Тем более, что в конце концов Скорцени никогда не орал на своих людей. Даже его всем известный «тевтонский рык», которым он осаждал зарвавшихся и приводил в чувство малодушных, был всего лишь способом внушения. Внушения мужества, воли, своей, данной Богом и фюрером, власти.

А власти, следует сказать, он получал все больше и больше. Для Гольвега это не являлось секретом. Причем власти не только в стенах Главного управления имперской безопасности, но и в пределах всего рейха.