Бек и Ольбрихт переглянулись.

— Считаю, что было бы справедливо, если бы вы все же назвали его, — молвил Бек.

Глаза Фромма наливаются кровью. Он почти уверен, что Бек отлично понимает, какое именно условие имеется в виду. Но при этом умышленно провоцирует его, заставляет произнести вслух то, что произносить никак не хотелось бы. Тем более что и так все ясно.

— Что вам непонятно из сказанного мною? — почти рычит Фромм. И его громадная фигура, приподнимаясь, зависает уже не только над столом, но, кажется, над всем кабинетом. — По-моему, я очень четко выразился, что ваш план мог бы быть — подчеркиваю: мог бы быть — вполне приемлемым, но лишь при одном известном вам условии. Благодаря которому мы должны стать свободными в своих действиях

Ольбрихту вдруг показалось, что Фромм вот-вот поднимется и выйдет из кабинета. Или же выставит их, поскольку хозяин все же он. В любом случае переговоры, которых Оль-брихт столько ждал и на которые они с Беком так рассчитывали, сейчас, буквально через минуту, будут сорваны.

— Генерал-полковник Фромм имеет в виду, — как можно спокойнее, почти беззаботно, объясняет Ольбрихт будущему президенту Германии, — что план «Валькирия» осуществим лишь в том случае, когда будет устранен фюрер. — Он взглянул на все еще багровое лицо Фромма и машинально уточнил. — То есть устранен от власти.

При этом Ольбрихт даже не заметил, что слово «устранен» не совсем увязывается со смыслом фразы. Это не одно и то же, что «отстранен».

— Теперь ясно, — иронично признает Бек.

— Я верно определил ваше условие, господин Фромм? — поинтересовался Ольбрихт, сохраняя вполне дипломатичную мину.

— Я всего лишь имел в виду предварительное условие, — уточнил Фромм, окончательно поставив в тупик обоих генералов. — Которое непременно должно быть выполнено. А уж вы сами подумайте, каким образом оно может быть выполнено — да, нет?

«Если бы Фромм знал, что мы так до сих пор ни разу и не заговорили о физическом устранении фюрера, — прощающе подумал Ольбрихт, — что между нами еще ни слова не произнесено о покушении на того, кто привел страну к катастрофе, сведя на нет усилия миллионов немцев по возрождению Германии из пепла Первой мировой, он бы, конечно, простил нас».

— Само собой разумеется, — поддержал он Фромма, спасая ситуацию. — Высказанное вами условие, господин командующий, является непременным основанием для начала операции «Валькирия». О наших возможных действиях мы немедленно проинформируем вас.

28

На небольшой станции неподалеку от Читы Курбатов остановил неуклюжего, истощенного с виду солдатика, спешившего с двумя котелками кипятка к воинскому эшелону. Паровоз уже стоял под парами, и солдату, очевидно, боясь опоздать, тем не менее застигнутый врасплох окриком капитана, остановился и, сжавшись от страха, замер прямо посреди колеи, словно пойманный дезертир.

— Вы из этого эшелона?

— Так точно, — едва слышно пролепетал он побледневшими губами. Перед ним стояли два офицера и несколько рослых крепких солдат. Холеные и суровые, они, возможно, показались рядовому особистами или смершевцами.

— Почему не представились?

— Красноармеец Кичин.

Курбатов прошелся взглядом по обвисшей форме солдата с полупротертыми локтями и коленками, запыленным, давно не знавшим крема, сапогам. Отчего Кичин окончательно сник и словно бы врос в землю вместе со шпалой, на которой стоял.